ал!
     - Приказ уже отдан,  но  им  трудно подступиться,  гранаты перелетают
через редут и рвутся все время с этой стороны.
     - Палите из всех пушек по стенам, дабы отвлечь неприятеля!
     Гродзицкий пришпорил коня и  помчался к шанцам.  Через минуту по всей
линии  загремели пушки,  а  спустя короткое время  свежий отряд  мазурских
пехотинцев вышел из окопов и бросился бегом к «кротовой норе».
     Король все стоял и смотрел. Наконец он воскликнул:
     - Надо  бы  дать  передышку  Бабиничу!  Кто  из  вас,  ваши  милости,
вызовется сменить его?
     В ту минуту при государе не было ни Скшетуских,  ни Володыёвского,  и
какое-то время все молчали.
     - Я!  -  отозвался вдруг Топор Грылевский,  шляхтич из  легкой конной
хоругви примаса.
     - Я! - подхватил Тизенгауз.
     - Я, я, я! - раздалось сразу десятка два голосов.
     - Кто первый вызвался, тот пусть и идет! - решил король.
     Топор Грылевский перекрестился, осушил манерку и поскакал.
     А король все стоял и смотрел на дымы, тучей накрывшие «кротовую нору»
и  наподобие моста тянувшиеся от  нее вверх,  до  самых стен.  Редут лежал
ближе к Висле и отлично был виден с высоты крепостных стен, оттого и огонь
был так ужасен.
     Тем  временем гром пушек приутих,  хотя гранаты по-прежнему описывали
кривые;   зато  мушкетные  выстрелы  загрохотали  так,   как  будто  сотни
здоровенных мужиков разом замолотили цепами.
     - Должно быть,  снова пошли в атаку,  -  заметил Тизенгауз. - Если бы
дым немного рассеялся, мы увидели бы пехоту.
     - Подъедем ближе, - сказал король и тронул поводья.
     За ним двинулись остальные,  и так они проехали вдоль берега Вислы от
Уяздова почти до самого Сольца, а поскольку дворцовые и монастырские сады,
сбегавшие к  Висле,  были еще зимою вырублены шведами на дрова и  ничто не
заслоняло  кругозора,   то  отсюда  можно  было  и   без  подзорной  трубы
разглядеть, что шведы действительно возобновили атаку.
     - Я скорей согласился бы сдать эту позицию,  чем потерять Бабинича, -
сказал вдруг король.
     - Бог охранит его! - молвил ксендз Цецишовский.
     - И  пан  Гродзицкий не  замедлит  послать  подкрепление!  -  добавил
Тизенгауз.
     Тут  разговор был прерван появлением какого-то  всадника,  который во
весь опор скакал к  ним со  стороны города.  Тизенгауз,  обладавший острым
зрением и невооруженным глазом видевший лучше, чем иные в подзорную трубу,
схватился за голову и воскликнул:
     - Грылевский возвращается!  Значит,  Бабинич погиб  и  редут захвачен
противником!
     Король закрыл глаза руками; тем временем Грылевский подскакал, осадил
коня и, еле переводя дух, закричал:
     - Государь!
     - Что там? Он убит? - спросил король.
     - Бабинич говорит, что ему там хорошо и замены ему не надо, он просит
только прислать поесть,  -  у  них с самого утра маковой росинки во рту не
было!
     - Значит, жив?! - воскликнул король.
     - Говорит, что ему хорошо! - повторил Грылевский.
     Тут все, опомнясь от изумления, стали восклицать:
     - Ай да рыцарь!
     - Ай да удалец!
     А потом Грылевскому:
     - Эх,  надо было все-таки остаться и  непременно его  сменить.  И  не
стыдно было скакать назад?  Труса,  видать,  спраздновал! Уж лучше бы и не
вызывался!
     А Грылевский на это:
     - Государь!  Тому, кто называет меня трусом, я готов ответить в любую
минуту и  любым оружием,  но перед своим королем я  обязан оправдаться.  Я
побывал в самой «кротовой норе»,  на что,  может,  решился бы не каждый из
тех, что здесь стоят, да мне же еще и досталось от Бабинича. «А проваливай
ты,  говорит, братец, ко всем чертям! Я тут делом занят, из кожи, говорит,
вон лезу,  некогда мне с тобой разговаривать.  Сам,  говорит,  командовать
буду,  сам и славу добуду,  делиться ни с кем не желаю.  Мне тут, говорит,
хорошо, я тут и останусь, а тебя велю вывести за валы! Чтоб тебе, говорит,
провалиться!  Нам жрать охота,  а они командира вместо еды присылают!» Что
мне оставалось делать,  государь! Я даже его злости не удивляюсь, - они от
усталости прямо с ног падают!
     - Ну, и как? - спросил король. - Удержится он там?
     - Такая отчаянная голова?  Где он только не удержится! Забыл сказать,
что еще мне вдогонку вот что крикнул: «Я и неделю здесь просижу, не дамся,
лишь бы еда была!»
     - А можно ли там высидеть?
     - Государь,  там  сущее  светопреставление!  Гранаты рвутся  одна  за
другой,  осколки чертовы так  и  свищут мимо ушей,  земля вся изрыта,  дым
глотку забивает!  От ядер песок, дерн так и сыплются, знай отряхивайся, не
то  завалит.  Погибло их там много,  а  кто жив остался,  лежат в  окопах,
наделали  себе  из  кольев  загородки,   укрепили  их  землей  и  за  ними
укрываются.  Шведы  очень  тщательно  строили  этот  редут,  а  теперь  он
обратился против них  же.  Еще при мне подошла пехота пана Гродзицкого,  и
теперь там опять сражение.
     - Раз нельзя идти на стены,  пока нет пролома,  - сказал король, - то
мы  сегодня же ударим по дворцам Краковского предместья;  это вернее всего
отвлечет шведов.
     - Дворцы также  сильно укреплены,  это  теперь настоящие крепости,  -
заметил Тизенгауз.
     - Но  из  города к  ним на  помощь никто не поспешит,  шведы всю свою
ярость устремили на  Бабинича,  -  возразил король.  -  И  мы это сделаем,
клянусь жизнью,  мы  это сделаем!  Мы  пойдем на приступ сейчас же,  дайте
только я Бабинича благословлю.
     С  этими  словами король  взял  из  рук  ксендза Цецишовского золотое
распятие, в которое были вделаны кусочки святого креста, вознес его кверху
и стал крестить далекий редут, окутанный огнем и дымом, повторяя:
     - Боже Авраама,  Исаака и Иакова,  смилуйся над народом твоим и спаси
погибающих! Аминь! Аминь! Аминь!


                              ГЛАВА XIII

     Начался  штурм  Краковского  пр