рота, ибо решил начать штурм с этой стороны.
     Тем  временем лагерная прислуга стала  просить,  чтобы  ей  разрешили
напасть на  город,  -  очень  уж  хотелось челядинцам первыми добраться до
шведских сокровищ.  Король сначала отказал,  но в конце концов согласился.
Несколько  именитых  офицеров  вызвались возглавить атаку,  и  между  ними
Кмициц,  который отчаянно страдал от безделья,  да и  вообще себе места не
находил по  той причине,  что тяжело больной Гасслинг уже несколько недель
лежал без памяти и ни о чем не мог говорить.
     Итак,  был  объявлен штурм.  Гродзицкий противился ему  до  последней
минуты,  уверяя,  что,  пока  не  сделан пролом в  стене,  город  взять не
удастся,  даже если в  атаку пойдет не  только прислуга,  но и  регулярная
пехота.  Однако  король  уже  дал  свое  позволение,  и  генералу пришлось
уступить.
     Пятнадцатого  июня  собралось  около  шести  тысяч  челядинцев;  были
приготовлены лестницы, связки хвороста, мешки с песком, крючья, и к вечеру
толпа,  вооруженная по большей части одними саблями,  начала стягиваться в
то место, где подкопы и земляные валы ближе всего подступали ко рву. Когда
совсем стемнело,  солдаты по  команде с  дикими воплями бросились ко рву и
принялись засыпать его.  Бдительные шведы встретили их  убийственным огнем
из мушкетов и  пушек,  и яростная битва закипела по всей восточной окраине
города.  Солдаты  под  прикрытием темноты  в  мгновение ока  забросали ров
фашинами и  беспорядочной толпой ринулись прямо под стены.  Кмициц с двумя
тысячами человек напал на  выстроенный перед Краковскими воротами шведский
редут,  который поляки прозвали «кротовой норой», и, несмотря на отчаянное
сопротивление взял его с  одного подступа.  Всех его защитников изрубили в
куски.  Часть  пушек пан  Анджей приказал навести на  ворота,  а  часть на
соседние  стены,   чтобы  прикрыть  огнем  осаждающих,   которые  пытались
взобраться на них.
     Тем,  однако,  не так посчастливилось. Челядинцы приставляли к стенам
лестницы  и  лезли  на  них  с  отчаянной  смелостью,   впору  хоть  бы  и
первоклассной пехоте,  но  шведы,  укрытые за  стенами,  стреляли в  упор,
сбрасывали  вниз  приготовленные заранее  камни  и  бревна,  под  тяжестью
которых  осадные  лестницы  разлетались в  щепки,  а  пехотинцы  спихивали
штурмующих своими длинными копьями, против которых сабли были бессильны.
     Более пяти сотен самых отважных челядинцев полегли у стен.  Остальные
под непрекращающимся огнем отступили за ров и укрылись в польских окопах.
     Атака была отбита,  но редут остался в руках у поляков.  Тщетно шведы
всю ночь напролет осыпали его огнем из самых тяжелых орудий.  Кмициц также
целую ночь отстреливался из пушек,  которые здесь же и захватил.  Лишь под
утро,  когда стало светать,  шведы разбили их  все до единой.  Виттенберг,
дороживший этим  редутом,  как  зеницей ока,  выслал пехоту с  приказом не
возвращаться,  пока  он  не  будет отбит у  врага,  но  Гродзицкий немедля
доставил Кмицицу подкрепление,  и  тот  не  только отразил атаку  шведской
пехоты,  но  кинулся за  ней следом и  гнал ее  вплоть до самых Краковских
ворот.
     Гродзицкий  был  так  обрадован,   что  лично  побежал  к   королю  с
донесением.
     - Государь!  -  сказал он.  -  Вчера я противился штурму,  но сегодня
вижу,  что  труды не  пропали даром.  Пока  этот  редут находился в  руках
неприятеля,  я  никак не мог подобраться к воротам,  а теперь пусть только
подойдут стенобитные пушки - в одну ночь сделаю пролом.
     Король,  который был опечален,  что погибло столько храбрых ратников,
обрадовался словам Гродзицкого и спросил:
     - А кто командует этим редутом?
     - Бабинич! - ответило несколько голосов.
     Король хлопнул в ладоши.
     - И тут он первый!  Ну,  генерал, этого кавалера я знаю. Это упрямец,
каких мало, и шведам его оттуда не выкурить!
     - С  нашей стороны было бы непростительной оплошностью допустить это,
государь,  - ответил Гродзицкий. - Я уже послал ему пехоты и пушек, потому
что выкуривать его оттуда шведы будут,  можно не сомневаться.  Судьба всей
Варшавы поставлена на карту! Этого рыцаря на вес золота можно ценить.
     - Он и большего стоит!  Ведь это не первый его подвиг и не десятый! -
ответил король.
     А  затем велел немедля подать себе  коня и  подзорную трубу и  поехал
посмотреть на редут.  Однако разглядеть ничего нельзя было,  так как редут
был окутан дымом;  полтора десятка орудий непрерывно осыпали его огнем,  в
него летели ядра, гранаты, жестянки с картечью. А расположен он был близко
от  ворот,  чуть ли не на расстоянии мушкетного выстрела,  так что гранаты
были  видны  отлично:  они  взлетали кверху белыми облачками,  описывали в
воздухе крутую дугу и,  упав в тучу дыма,  со страшным треском разрывались
на мелкие куски.  Многие гранаты перелетали через шанец и  там взрывались,
не давая подойти польскому подкреплению.
     - Во  имя  отца,  и  сына,  и  святого  духа!  -  вскричал король.  -
Тизенгауз! Смотри!
     - Ничего не видно, государь!
     - Да ведь там скоро ничего и не останется,  кроме кучи изрытой земли!
Ведь это верная гибель! Тизенгауз, ты знаешь, кто там засел?
     - Знаю,  государь,  Бабинич!  Ну, если он уцелеет, то сможет сказать,
что заживо побывал в аду.
     - Надо ему еще людей послать, гене