лишь опытом,  не годами, а что я сумел conservare juventutem
meam*,  это верно,  тут мне многие завидуют.  Давайте, ваша милость, я сам
приму  депутацию,  пообещаю,  что  мы  скоро придем им  на  помощь,  пусть
утешатся бедные люблинцы, а потом мы и бедных люблянок утешим.
     _______________
     * Сохранить свою молодость (лат.).

     - Ладно, - сказал гетман, - а я пойду отправлять письма.
     И вышел.
     Тотчас  впустили  люблинскую  депутацию,  которую  Заглоба  принял  с
чрезвычайной важностью и  достоинством,  обещал  помочь,  однако  поставил
условие:  люблинцы должны  были  снабдить войско провиантом,  а  главное -
всевозможными напитками.  Затем он  пригласил их от имени воеводы на ужин.
Послы были довольны,  так как войска еще той же ночью выступили к Люблину.
Гетман сам торопил и  подгонял,  так хотелось ему новыми военными успехами
смыть с себя сандомирский позор.
     Началась осада,  но  дело подвигалось медленно.  Все это время Кмициц
обучался  фехтовальному  искусству  у  Володыёвского и  делал  необычайные
успехи.  Пан  Михал,  зная,  что  эта  паука  обратится против  Богуслава,
открывал ученику все свои тонкости, без малейшей утайки. Нередко случалось
им применять эти уроки и  на практике,  они вызывали из крепости шведов на
поединок и  порубили их  великое множество.  Вскоре  Кмициц  достиг такого
совершенства,  что не уступал самому Яну Скшетускому,  а во всем Сапегином
войске не было никого,  кто мог бы помериться силами со Скшетуским.  И тут
его обуяло такое страстное желание сразиться с Богуславом, что он едва мог
усидеть под Люблином, тем более что с приходом весны к нему вернулись силы
и здоровье.
     Все  его раны зажили,  он  перестал харкать кровью,  в  душе закипела
прежняя удаль, и глаза засверкали прежним огнем. Лауданцы сначала косились
на него,  но задевать не смели, сдерживаемые железной рукой Володыёвского,
позднее  же,   видя,  каковы  его  поступки  и  дела,  примирились  с  ним
совершенно, и даже Юзва Бутрым, злейший его враг, говорил:
     - Кмицица  больше  нет,  есть  Бабинич,  а  Бабинич  пусть  живет  на
здоровье!
     Наконец,  к  величайшей  радости  всего  войска,  люблинский гарнизон
сдался и  Сапега двинулся к  Варшаве.  По дороге гетман получил донесение,
что сам Ян Казимир вместе с  гетманами и со свежими войсками спешит ему на
помощь Пришли вести и  из  Великой Польши,  от  Чарнецкого,  который также
спешил к столице.  Войска, разбросанные по всей стране, теперь сходились к
Варшаве,  подобно  тучам,  разбросанным по  небосводу,  которые сходятся и
соединяются в  одну  огромную тучу,  готовую разразиться бурей,  громами и
молниями.
     Сапега  шел  через  Желехов,  Гарволин и  Минск  {Прим.  стр.402}  до
седлецкого  тракта,   чтобы  там  соединиться  с   подлясским  ополчением.
Ополченцев принял под свою команду Ян Скшетуский,  который жил,  правда, в
Люблинском воеводстве,  но близ границы с  Подлясьем,  и потому был хорошо
известен тамошней шляхте,  уважавшей в нем одного из самых славных рыцарей
Речи Посполитой.  И вскоре его стараниями из этой шляхты,  воинственной от
природы, образовались хоругви, ничем не уступавшие регулярной армии.
     А  покуда они скорым маршем двигались от Минска к  Варшаве,  стремясь
дойти до Праги за один день. Погода благоприятствовала походу. Порой, неся
прохладу и прибивая пыль на дороге,  налетал легкий майский дождичек,  а в
общем погода была чудесная,  не  слишком жаркая,  не  слишком холодная.  В
прозрачном воздухе глаз видел далеко-далеко. От Минска войска шли налегке,
обоз  и  пушки должны были выйти следом на  другой день.  В  полках царило
необычайное воодушевление;  густые леса, обступавшие тракт с обеих сторон,
полнились эхом солдатских песен,  лошади фыркали,  а  это был добрый знак.
Стройными  рядами  текли  одна  за   другой  хоругви,   подобные  могучей,
сверкающей на солнце реке,  шутка ли,  двенадцать тысяч человек, не считая
ополченцев,  вел  с  собой Сапега.  Ротмистры,  гарцевавшие перед полками,
сверкали  начищенными доспехами.  Пестрые  знамена,  похожие  на  огромные
цветы, колыхались над головами бойцов.
     Солнце заходило,  когда лауданцы,  шедшие в авангарде, завидели башни
столицы. Из солдатских грудей вырвался радостный крик:
     - Варшава! Варшава!
     Точно гром,  прокатился этот крик по  хоругвям,  и  какое-то время по
всей дороге только и слышно было:
     - Варшава! Варшава!..
     Многие из рыцарей Сапеги никогда не бывали в столице, и теперь ее вид
произвел на них необыкновенное впечатление. Все невольно придержали коней;
кто снял шапку,  кто начал креститься;  у многих хлынули слезы из глаз,  и
они стояли взволнованные, безмолвные Внезапно из последних отрядов вылетел
на белом коне Сапега и помчался вдоль всего войска.
     - Друзья!  -  воскликнул он  зычным голосом -  Мы пришли первые!  Нам
выпало это счастье и честь!.. Изгоним же шведов из столицы!
     - Изгоним!..  -  подхватило  двенадцать  тысяч  литовских  глоток.  -
Изгоним! Изгоним! Изго