| |
то не мог вымолвить ни слова, а когда каштелян обнял его,
по желтым усикам пана Михала ручьем потекли слезы.
- Лучше бы мне умереть! - горестно воскликнул он. - Я привык
побеждать под твоим началом, мой возлюбленный вождь, а как там будет, еще
неизвестно...
- Да плюнь ты, Михась, на приказ! - сказал взволнованный Заглоба, - Я
сам напишу Сапежке и намылю ему голову.
Но пан Михал был прежде всего солдатом, поэтому Заглобе же от него и
досталось:
- Эх, пан Заглоба, старая вольница! Молчи уж лучше, коли дела не
понимаешь! Служба есть служба!
- То-то и оно! - заключил Чарнецкий.
ГЛАВА XI
Заглоба, представ перед гетманом, не ответил на радостное его
приветствие, а заложил руки за спину, выпятил губы и устремил на Сапегу
взор, полный справедливого негодования. Гетман, видя Заглобину мину и
предвкушая потеху, обрадовался еще больше и тотчас заговорил:
- Как дела, старый плут? Ты что это носом крутишь, словно тут плохо
пахнет?
- Кислой капустой пахнет по всему Сапегину стану!
- Капустой? Это отчего же, скажи на милость?
- Да, видно, от тех капустных кочнов, что шведы тут нарубили.
- Ишь ты! До чего же скор на укор! Жаль, что и тебя не зарубили!
- Тот, под чьим началом я служил, сам бьет врага, а своих под нож не
подставляет.
- О, чтоб тебя... Хоть бы кто язык тебе отрезал!
- А чем бы я тогда прославлял Сапегины победы?
Понурился тут гетман и сказал:
- Эх, братец, оставь! И без тебя хватает таких, кто, позабыв все мои
перед отчизной заслуги, измывается надо мной, как может. И долго еще люди
будут меня осуждать, знаю сам, а ведь если б не злосчастные эти ополченцы,
все могло обернуться иначе. Вот, говорят, Сапега за утренней трапезой
неприятеля прозевал, а ведь с этим неприятелем не смогла справиться вся
Речь Посполитая!
Слова гетмана несколько смягчили Заглобу.
- Таков уж наш обычай, - сказал он, - во всех неудачах первым делом
винить вождя. За трапезу порицать тебя не стану, перед трудным днем
подкрепиться не грех. Пан Чарнецкий - великий воин, но, на мой вкус, есть
у него один недостаток: войско свое он и на завтрак, и на обед, и на ужин
кормит сплошь одной шведятиной. Конечно, воюет он лучше, чем кухарит, а
все же это нехорошо, - ведь от этой пищи и самому закаленному рыцарю скоро
воевать расхочется.
- Чарнецкий, верно, крепко на меня сердит?
- Э!.. Не очень! Сначала, правда, пошумел, но как узнал, что войско
цело, так сразу и сказал: «Ну, знать, такова воля божья! Ничего, говорит,
с каждым может случиться; если б, говорит, все у нас были похожи на
Сапегу, страна наша уподобилась бы родине Аристида».
- Я бы за Чарнецкого всю кровь свою отдал! - воскликнул гетман. -
Другой рад был бы удвоить собственную славу ценою моего унижения, тем
более после победы, которую сам только что одержал, но Чарнецкий не таков!
- Всем он хорош, слов нет, да только стар я уже для той службы, какой
он требует от солдата, особенно же для купаний, которые он нам устраивал.
- Так ты рад, что вернулся ко мне?
- И рад и не рад, ибо разговоров про еду много, а самой еды что-то не
видать.
- Сейчас сядем за стол. А что пан Чарнецкий намерен делать дальше?
- Пойдет в Великую Польшу, подсобит тамошним горемыкам, а оттуда
двинется на Стенбока и в Пруссию - авось Гданьск даст ему пушек и пехоты.
- Гданчане - настоящие патриоты! Пример для всей Речи Посполитой! Ну,
так мы встретимся с Чарнецким под Варшавой, я тоже туда пойду, вот только
под Люблином придется немного задержаться.
- А что, его опять шведы заняли?
- Несчастный город! Уж и не знаю, сколько раз он побывал в руках
неприятеля. Тут прибыла депутация от люблинской шляхты, сейчас придут
просить, чтобы я их выручил. Но мне надо отправить письмо королю и
гетманам, придется им подождать.
- В Люблин и я охотно пойду, уж очень там бабы хороши, гладкие да
пышные. Даже каравай бесчувственный, и тот от удовольствия краснеет, когда
этакая бабенка прижмет его к груди, чтоб нарезать!
- Экий турка!
- Ваша милость человек пожилой, вам это непонятно, а мне до сих пор
каждый год в мае приходится кровь себе пускать.
- Да ведь ты постарше меня будешь!
- Старш
|
|
