ная жизнь. Правда, голод
и  жестокие лишения наложили отпечаток на  многие лица,  однако золотистый
свет  солнца  скрадывал страшные следы;  впрочем  теперь,  когда  наступил
наконец долгожданный отдых,  к  этим  несравненным воинам сразу  вернулась
бодрость и  военная выправка.  Володыёвский смотрел на них с  восхищением,
особенно на  пехотные полки,  славившиеся на  весь мир  своей стойкостью и
мужеством.  Садовский тем  временем рассказывал,  кого они видят на  своем
пути.
     - Это  смаландский  полк  королевской  гвардии.   А  это  -  отборная
далекарлийская пехота.
     - Господи!  А это что за монстры! - вскричал вдруг Заглоба, показывая
на  маленьких человечков с  оливковой кожей и  черными,  свисающими на уши
волосами.
     - Это лапландцы, самый дальний гиперборейский народец.
     - Да годятся ли они для боя?  Я  мог бы,  кажется,  взять по тройке в
каждую руку и лбами их до тех пор стукать, пока руки не устанут.
     - Мог бы запросто,  ваша милость!  В бою от них никакого толку. Шведы
возят их за собой для услужения,  да и просто как диковинку.  Зато колдуны
они exquisitissimi*,  каждому прислуживает по меньшей мере один дьявол,  а
иным и по пять сразу.
     _______________
     * Превосходные (лат.).

     - Откуда же  у  них такая дружба со злыми духами?  -  спросил Кмициц,
осеняя себя крестным знамением.
     - В тех краях,  где они живут,  ночь долгая, длится когда по полгода,
когда  и  больше,  ну  а  ночью,  как  известно,  с  дьяволом легче  всего
договориться.
     - А душа у них есть?
     - Не знаю, но думаю, что они более подобны animalibus*.
     _______________
     * Животным (лат.).

     Кмициц подъехал ближе,  схватил одного лапландца за  шиворот,  поднял
его кверху,  точно кошку,  и  с любопытством оглядел,  а потом поставил на
землю и сказал:
     - Если  б  король  подарил  мне  такого  красавца,  я  велел  бы  его
прокоптить и подвесить в оршанском костеле,  -  там диковинок много,  даже
яйцо страуса есть.
     - А вот в Лубнах в приходском костеле была челюсть не то кита,  не то
великана, - вставил Володыёвский.
     - Поехали скорей,  не то еще наберемся от них какой-нибудь пакости! -
заторопил Заглоба.
     - Едем! - повторил Садовский. - Строго говоря, я должен был бы надеть
вам  на  голову мешки,  но  нам  скрывать нечего,  а  что  вы  видели наши
укрепления, так это нам только на руку.
     Рыцари пришпорили коней и вскоре очутились перед гожицкой усадьбой. У
ворот они спрыгнули наземь и,  сняв шапки,  дальше пошли пешком, ибо перед
домом увидели самого короля.
     Множество генералов и  самых  блестящих офицеров окружало его.  Здесь
были и старый Виттенберг,  и Дуглас, и Левенгаупт, Миллер, Эриксен и много
других. Все они сидели на крыльце, несколько позади королевского кресла, и
развлекались любопытным состязанием,  которое  было  устроено  по  приказу
короля. Рох как раз только что уложил двенадцатого рейтара и теперь стоял,
весь потный,  тяжело дыша,  в  разорванном кунтуше.  Увидев своего дядюшку
вместе с  Кмицицем и  Володыёвским,  он решил,  что и  они попали в  плен,
горестно выпучил глаза,  разинул рот и уже шагнул было вперед,  но Заглоба
знаком велел ему стоять спокойно, а сам с товарищами приблизился к королю.
     Садовский начал  представлять посланников,  а  они  низко  кланялись,
соблюдая обычай  и  правила этикета.  Затем  Заглоба вручил  королю письмо
Чарнецкого.
     Тот  взял  письмо и  стал  читать;  тем  временем друзья,  никогда не
видевшие шведского короля,  с  любопытством разглядывали его.  Перед  ними
сидел человек в  расцвете лет,  столь смуглый лицом,  словно рожден был  в
Италии  или  Испании.  Черные как  вороново крыло  волосы длинными буклями
спадали до  самых  плеч.  Блеском и  цветом глаз  король напоминал Иеремию
Вишневецкого,  однако брови у  него были сильно подняты кверху,  словно он
постоянно чему-то  удивлялся.  Там  же,  где брови сходились,  лоб выпирал
крутыми буграми,  что  сообщало всему его  облику нечто львиное;  глубокая
складка на  переносице,  которая не  разглаживалась даже  тогда,  когда он
смеялся,  придавала лицу  короля  угрожающее и  гневное выражение.  Нижняя
губа,  как и у Яна Казимира,  сильно выступала у него вперед,  но все лицо
было жирнее,  с более тяжелым подбородком.  Усы он носил в виде шнурочков,
слегка  утолщающихся  на   концах.   Ведь   его   облик  выдавал  личность
исключительную,  одного из тех владык,  под кем стонет земля. Была в нем и
царственная властность, и надменность, и львиная сила, и мощный ум, одного
лишь ему недоставало:  хоть благосклонная улыбка никогда не сходила с  его
уст,   не  было  в  нем  той  душевной  доброты,  что,  как  светильник  в
алебастровой урне, изнутри озаряет лицо ясным теплым светом.
     Он сидел в кресле, скрестив ноги, могучие икры которых обрисовывались
под черными чулками,  и,  часто моргая по своей привычке,  с улыбкой читал
письмо  Чарнецкого.  Вдруг  он  поднял глаза,  взглянул на  пана  Михала и
сказал:
     - Я сразу узнал тебя, рыцарь: