трубы,  и  на  дороге со  стороны выгона
показалась целая хоругвь, мчавшаяся галопом прямо к дому ксендза. Это были
лауданцы;  впереди ехал сам Чарнецкий. Подскакав ближе и видя, что все уже
кончено,  они  сдержали  коней;  бойцы  Шандаровского толпой  повалили  им
навстречу.
     К каштеляну подскакал Шандаровский доложить о победе,  но от страшной
усталости его  била  лихорадка,  перехватывало дух,  и  голос  то  и  дело
прерывался.
     - Сам король был тут... не знаю... ушел ли...
     - Ушел! Ушел! - закричали свидетели погони.
     - Взяли знамя!.. Убитых не счесть!
     Чарнецкий,  не  сказав ни слова в  ответ,  направил коня к  полю боя,
являвшему собой ужасное и душераздирающее зрелище.  Более двухсот польских
и шведских трупов валялось вперемежку,  один подле другого, а порой и один
на  другом...  тут один мертвец схватил другого за  волосы,  там два трупа
лежали,  вцепившись друг в друга зубами и ногтями... Иные сплелись, словно
в братском объятии, или уронили голову на грудь врагу. Многие лица были до
того истоптаны,  что  в  них не  оставалось ничего человеческого.  А  кого
пощадили копыта,  те лежали с  открытыми глазами,  в которых застыли ужас,
бешенство, ярость борьбы... Под копытами каштелянского коня чавкала земля,
размокшая от крови, и ноги животного мигом окрасились ею выше бабок; запах
крови и конского пота ел ноздри и спирал дыхание в груди.
     Каштелян смотрел на  эти  мертвые тела,  как хозяин смотрит на  снопы
пшеницы,  наполняющие его  овин.  Лицо  его  светилось довольством.  Молча
объехал  он  усадьбу ксендза,  взглянул на  трупы,  лежавшие за  садом,  и
неторопливо возвратился к месту главной битвы.
     - Славная работа, други, - промолвил он, - я вами доволен!
     А они окровавленными руками подкинули вверх шапки.
     - Vivat, Чарнецкий!
     - Даст бог, скоро вновь сразимся!
     Каштелян им в ответ:
     - Пойдете в  арьергард,  на отдых.  Пан Шандаровский,  а кто захватил
знамя?
     - Конюшонка сюда! - закричал Шандаровский. - Где он?
     Солдаты бросились искать и  нашли  паренька рядом  с  его  израненным
конем,  который  испускал последнее дыхание.  Паренек  сидел,  привалясь к
стене конюшни,  и, казалось, тоже готов был отдать богу душу, однако знамя
он по-прежнему обеими руками прижимал к груди.
     Его подхватили под руки и подвели к каштеляну. Босой, растрепанный, с
голой грудью,  в  изорванных в  клочья рубахе и  сермяге,  с головы до пят
забрызганный своей и  вражеской кровью,  он едва стоял на ногах,  но глаза
его все еще горели огнем. Чарнецкий изумился.
     - Как? - вскричал он. - Это он добыл королевское знамя?
     - Собственными руками и собственной кровью, - ответил Шандаровский. -
И  он же дал нам знать о  шведах,  а  потом кинулся в  самое пекло и такое
выделывал, что меня самого и всех прочих superavit*.
     _______________
     * Превзошел (лат.).

     - Это правда! Чистейшая правда! - закричали вокруг.
     - Как тебя зовут? - спросил паренька Чарнецкий.
     - Михалко.
     - А чей ты?
     - Ксендза.
     - Был ты  ксендза,  а  теперь будешь свой собственный,  -  сказал ему
каштелян.
     Но  последних слов Михалко уже не  слышал;  ослабев от  ран и  потери
крови, он зашатался и упал головой на стремя каштеляна.
     - Взять его и оказать всяческую заботу! Мое слово порукой, что первый
же сейм признает его равным вам по положению, как уже сегодня он равен вам
душой.
     - Он достоин того, достоин! - закричала шляхта.
     И Михалко положили на носилки и понесли в дом.
     А   Чарнецкий  слушал   дальнейшие  донесения,   теперь  уж   не   от
Шандаровского,   а  от  свидетелей  погони  Роха  за  Карлом.  Рассказ  их
чрезвычайно обрадовал каштеляна,  он даже за голову хватался и хлопал себя
по  коленке,  ибо  понимал,  что Карл наверняка падет духом после стольких
злоключений.
     Заглоба радовался не меньше и, подбоченившись, гордо говорил рыцарям:
     - Нет, каков разбойник, а? Настигни он Карла, ни один черт не спас бы
шведского короля! Моя кровь, ей-богу, моя кровь!
     Заглоба к  тому времени и сам свято уверовал,  что Рох Ковальский его
племянник.
     Чарнецкий приказал разыскать молодого рыцаря, но найти его не смогли:
со  стыда и  огорчения Рох  залез в  овин,  зарылся в  солому и  уснул так
крепко, что на следующий день ему пришлось догонять свою хоругвь. Но еще и
теперь он  был полон уныния и  не  смел показаться дяде на глаза.  Тот сам
отыскал его и принялся утешать:
     - Не  горюй,  Рох!  -  говорил ему Заглоба.  -  Ты и  так прославился
необычайно,  я  сам  слышал,  как тебя пан каштелян расхваливал:  «На вид,
говорит,  дурак дураком,  до  трех не  сочтет,  а  смотри какой доблестный
рыцарь оказался, украшение, говорит, всего нашего войска!»
     - Это меня господь наказал,  -  молвил Рох,  -  за то, что я накануне
напился и вечернюю молитву не прочел!
     - А  ты  лучше  не  пробуй  постигнуть  волю  божью,   еще  согрешишь
ненароком.  Силенка у тебя есть, вот и пользуйся, а умничать брось - сраму
не оберешься.
     - Да ведь я