| |
- Vivat, Pox Ковальский!
- Vivat! Vivat, храбрец над храбрецами, гордость всего войска!
И пошли в ход манерки с вином. Дали и Роху, он выпил до дна целую
флягу и немного утешился.
Пока поляки преследовали короля на бояновской дороге, рейтары на
майдане продолжали драться с мужеством, достойным этого прославленного
полка. Хотя поляки, застигнув врага врасплох, быстро рассеяли его вначале,
однако, сами же, окружив шведов тесным кольцом, заставили их сплотиться
вокруг голубого знамени. Пощады не просил никто, - став конь к коню, плечо
к плечу, рейтары так свирепо кололи и рубили рапирами, что победа,
казалось, готова была склониться на шведскую сторону. Следовало либо вновь
рассеять их, что было невозможно, так как польские всадники окружали их со
всех сторон, либо перебить всех до единого. Эта мысль представлялась
Шандаровскому наиболее удачной, и он непрерывно сжимал кольцо окружения,
бросался на врагов, словно раненый кречет на стаю длинноклювых журавлей.
Резня и свалка начались ужасающие. Сабли звенели о рапиры, рапиры ломались
об эфесы сабель. Порой над дерущимися, словно дельфин над волнами,
взвивался чей-нибудь конь и снова низвергался в пучину сражения. Крики
прекратились, - слышно было лишь конское ржание, страшный лязг железа да
хриплое, прерывистое дыханье людей. Какое-то неистовство овладело
противниками. Дрались обломками сабель и рапир; сшибались, словно ястребы,
хватали друг друга за волосы, за усы, впивались друг в друга зубами; те,
что свалились с коней, но еще стояли на ногах, вспарывали ножами конские
бока вместе с икрами всадников. Окутанные тучей пыли и паром, валившим от
лошадей, охваченные диким исступленьем битвы, люди обращались в исполинов
и наносили исполинской силы удары; их руки молотили, как палицы, их сабли
сверкали, как молнии. Одним ударом, точно глиняные горшки, бойцы разбивали
вдребезги стальные шлемы; проламывали черепа; отсекали руки вместе с
мечами; рубились без передышки, без пощады, без милосердия. Ручьями
потекла по майдану людская и лошадиная кровь.
Огромное голубое знамя еще реяло над горсткой шведов, но кольцо
вокруг них сужалось с каждой минутой.
Подобно жнецам, что движутся по полю двумя встречными рядами, - рожь
ложится под взмахами сверкающих серпов, а жнецы сходятся все ближе, - так
сходились все тесней вокруг шведов поляки, и каждый уже видел кривые сабли
товарищей, пробивающихся навстречу.
Шандаровский безумствовал. Он набрасывался на шведов, как
изголодавшийся волк на мясо только что убитого коня, - и все же был один
всадник, превосходивший его неистовством. То был парнишка, конюшонок,
который принес Шандаровскому известие о шведах, а теперь дрался вместе со
всей хоругвью. Поповский жеребчик, до сих пор мирно разгуливавший по
выгону, теперь стиснутый лошадьми и не в силах выбраться из свалки, ошалел
точно так же, как и его всадник; прижав уши, он, с вышедшими из орбит
глазами и взъерошенной гривой, так и пер напролом, кусался, лягался, а
паренек махал во все стороны своей сабелькой, словно цепом, рубил, не
примериваясь, сплеча; его светлый чуб слипся от крови, плечи и бедра были
исколоты рапирами, все лицо иссечено, но эти раны только подхлестывали
его. Он бился самозабвенно, как человек, уже не думающий о сохранении
жизни и жаждущий лишь отомстить за свою гибель.
Тем временем отряд шведов таял, как снежный ком, на который ведрами
льют кипяток. Наконец подле королевского знамени осталось не более двух
десятков рейтар. Поляки облепили их со всех сторон, и они умирали в
мрачном молчании, стиснув зубы; ни один не поднял рук, ни один не попросил
пощады.
И вдруг в общем гуле раздались голоса:
- Знамя! Взять знамя!
Заслышав это, конюшонок кольнул своего жеребца клинком и молнией
ринулся вперед, и пока горстка рейтар, охраняющих знамя, отбивалась от
навалившихся на них польских всадников, паренек полоснул по лицу
знаменосца, и тот, раскинув руки, уронил голову на конскую гриву.
Вместе с ним упало и голубое знамя.
Древко тут же подхватил, отчаянно вскрикнув, другой рейтар, но
парнишка вцепился в полотнище, дернул, оторвал, скомкал, и прижимая комок
обеими руками к груди, завопил истошным голосом:
- Мое, не отдам! Мое, не отдам!
Последние уцелевшие рейтары яростно набросились на него, один еще
успел, проткнув знамя, поранить мальчонке шпагой плечо, но тут же пал под
ударами польских сабель вместе со своими товарищами.
И сразу к парнишке протянулись десятка два окровавленных рук и
столько же голосов закричали:
- Знамя, давай сюда знамя!
Шандаровский поспешил на выручку.
- Оставьте парня! Он на моих глазах захватил знамя, пусть же сам и
отдаст его пану каштеляну.
- Едет каштелян, едет! - ответило ему множество голосов.
В самом деле, вдали запел
|
|
