жертвуя своим состоянием,  объявил,  что
отпустит на  волю каждого,  кто возьмется за  оружие.  Едва весть об  этом
разнеслась по его владениям,  все косы превратились в  пики и мужики стали
тащить  в  лагерь  вражеские головы,  пока  пан  маршал  не  запретил этот
нехристианский обычай.
     Тогда они стали приносить рукавицы и рейтарские шпоры.  Доведенные до
полного отчаяния,  шведы сдирали кожу с тех,  кто попадал к ним в руки,  и
война  с  каждым днем  делалась все  ожесточеннее.  Немногих поляков,  еще
служивших им,  шведы удерживали чуть не силой. По дороге к Лежайску многие
из них сбежали, а оставшиеся так буянили на каждом постое, что Карл Густав
сразу по прибытии в  Лежайск приказал расстрелять нескольких человек.  Это
явилось сигналом к  всеобщему бегству,  поляки пустили в ход сабли и ушли.
Не остался почти никто,  а Чарнецкий,  получив подкрепление,  стал теснить
шведов еще сильнее.
     Любомирский  помогал  ему  усердно  и  честно.   Быть  может,   более
благородные стороны его натуры,  пусть ненадолго,  взяли верх над спесью и
самолюбием,  и  он,  не щадя сил и  живота своего,  не раз самолично водил
хоругви в бой, не давая врагу передышки, а так как воин он был хороший, то
и  подвигов  свершил  немало.  Этими  подвигами  вкупе  с  позднейшими  он
наверняка оставил бы  по  себе славную память в  народе,  если бы  не  тот
позорный  мятеж,   который  он  поднял  в   конце  своего  поприща,   дабы
воспрепятствовать реформам в Речи Посполитой.
     Однако в то время он делал все,  чтобы покрыть себя славой,  и мантия
славы украсила его. С ним соперничал пан Витовский, сандомирский каштелян;
старый и опытный воин, он мечтал сравняться с самим Чарнецким, да не смог,
ибо господь не дал ему величия.
     Втроем они все сильнее изматывали врага. Под конец до того дошло, что
рейтары и  пехотинцы тыловых дозоров совсем ошалели от страха и  впадали в
панику из-за  любого пустяка.  Тогда Карл  Густав решил всегда сам  идти с
арьергардом, дабы своим присутствием подбадривать павших духом.
     И  сразу же  едва не  поплатился за это жизнью.  Случилось,  что он в
сопровождении блестящего  лейб-гвардейского полка,  где  собран  был  цвет
скандинавской нации,  остановился в деревне Рудник. Пообедав у приходского
священника,  король решил немного отдохнуть, так как перед тем всю ночь не
смыкал  глаз.  Лейб-гвардейцы окружили  дом,  охраняя  покой  короля.  Тем
временем молоденький конюх ксендза тайком пробрался из  деревни на  выгон,
вскочил на коня-трехлетка,  который пасся там в  табунке,  и  во весь опор
поскакал к Чарнецкому.
     Сам Чарнецкий в  то время отстал от шведов на две мили,  но передовой
дозор его, один из полков князя Димитра Вишневецкого под командой поручика
Шандаровского,  находился всего в  полумиле от  Рудника.  Пан Шандаровский
разговаривал с  Рохом  Ковальским,  который привез  приказы от  каштеляна,
когда оба увидели скачущего к ним паренька.
     - Вот гонит,  дьявол! Да на каком жеребчике! - сказал Шандаровский. -
Кто бы это был?
     - Какой-то деревенский паренек, - ответил Ковальский.
     Тем  временем конюшонок подскакал прямо к  отряду и  остановился лишь
тогда,  когда конь, напуганный видом всадников, взвился на дыбы, зарывшись
задними копытами в  землю.  Мальчонка соскочил наземь  и,  держа  коня  за
гриву, поклонился рыцарям.
     - Ну, что скажешь? - приблизившись, спросил Шандаровский.
     - У нас шведы!  У ксендза!  Говорят,  сам король среди них!  - сказал
паренек, сверкая глазами.
     - А много их?
     - Да человек двести, не больше.
     Теперь засверкали глаза у Шандаровского.  Но он боялся, не ловушка ли
это, и, грозно посмотрев на паренька, спросил:
     - Кто тебя прислал?
     - Чего меня посылать!  Сам  взял трехлетка да  поскакал,  чуть вон не
задохся и шапку обронил. Хорошо еще, они меня не приметили, собаки!
     Загорелое  лицо   паренька  дышало   чистосердечием  и   неподдельной
ненавистью к  шведам;  вцепившись рукой  в  гриву  коня,  он  стоял  перед
офицерами с пылающими щеками,  растрепанный, в распахнутой на груди рубахе
и тяжело переводил дыхание.
     - А остальное шведское войско где? - спросил хорунжий.
     - Нынче на  рассвете их  тьма-тьмущая прошла,  не  сосчитать было,  а
теперь одни конники остались, а один у хозяина спит, толкуют - сам король.
     Тогда Шандаровский сказал ему:
     - Ну, брат, коли солгал - голова с плеч, а коли правду сказал - проси
чего хочешь в награду.
     Паренек низко ему поклонился.
     - Правду я говорю,  не сойти мне с этого места. А награды мне никакой
не нужно, прикажите только, ясновельможный пан офицер, дать мне саблю.
     - Эй,  дайте ему  там какую-нибудь сабельку поплоше!  -  распорядился
Шандаровский, совершенно уже поверив рассказу молодого конюха.
     Остальные офицеры стали расспрашивать у паренька, где дом священника,
далеко ли деревня, что делают шведы, а он ответил:
     - Стерегут,  собачьи