).

     И  он  начал рассказывать,  как  все  происходило,  как он,  Заглоба,
склонил маршала к столь благоприятному решению.  Чарнецкий смотрел на него
с  возрастающим изумлением;  Поляновский хватался за голову,  а  пан Михал
шевелил усиками.
     - Не  знал я  тебя до  сих пор,  пан Заглоба,  ей-богу,  не  знал!  -
воскликнул каштелян. - Просто ушам своим не верю!
     - Меня давно прозвали Улиссом! - скромно ответствовал Заглоба.
     - Где мое письмо?
     - Вот, пожалуйста!
     - Придется уж простить тебя, что не отдал. Вот это ловкач так ловкач!
Канцлеру впору у  него поучиться,  как переговоры вести!  Ей-богу,  будь я
королем, послал бы я тебя в Царьград...
     - Сразу бы сотня тысяч турок явилась нам на помощь,  - воскликнул пан
Михал.
     И Заглоба на это:
     - Не сотня, а две, не сойти мне с этого места!
     - Неужто маршал ничего не заметил? - допытывался Чарнецкий.
     - Он-то? Глотал все, что я ему в рот клал, словно рождественский гусь
галушки, только кадыком двигал да глаза заводил. Я уж думал, сейчас лопнет
от радости, что твоя шведская граната. Этого человека лестью в ад заманить
можно!
     - Главное, шведу, шведу покрепче насолить! Даст бог, так оно и будет!
- ответил обрадованный Чарнецкий. - А ты, хоть и обвел пана маршала вокруг
пальца,  слишком-то над ним не насмехайся -  другой на его месте и того бы
не  сделал.  От  него ведь многое зависит...  Нам до самого Сандомира идти
через владения Любомирских,  и маршал одним своим словом может поднять всю
округу,  может приказать мужикам портить переправы,  жечь мосты,  укрывать
продовольствие в  лесу...  Спасибо тебе за  услугу,  век помнить буду,  но
спасибо и  пану маршалу,  -  он,  думается мне,  не из одной суетности так
поступил.  -  Тут каштелян хлопнул в ладоши и крикнул оруженосцу:  -  Коня
мне! Будем ковать железо, пока горячо. - Затем он обратился к полковникам:
- А вы все следуйте за мной, чтоб свита была как можно пышнее.
     - Мне тоже ехать? - спросил Заглоба.
     - Ты возвел мост между мною и  маршалом -  ты первый и должен по нему
проехать.  Кстати,  сдается мне,  тебя там жалуют...  Едем, едем, любезный
друг, иначе я подумаю, что ты хочешь бросить начатое на полдороге.
     - Делать нечего!  Придется только пояс затянуть потуже,  а  то  брюхо
растрясет... Ослабел я что-то, вот разве если чем подкрепиться?
     - Чем же, например?
     - Много я  слышал о  вашем меде,  а отведать до сих пор не привелось,
охота бы попробовать, чей лучше: каштелянский или маршальский?
     - Что же,  выпьем, по обычаю, посошок на дорогу, а вернемся, тогда уж
попируем вволю... Да у себя на квартире тоже найдешь жбан-другой...
     Каштелян приказал подать кубки,  и они выпили в меру,  для бодрости и
хорошего расположения духа,  после  чего  сели  на  коней и  отправились в
путь-дорогу.
     Маршал принял Чарнецкого с распростертыми объятиями, угощал, поил, не
отпускал от  себя всю ночь,  а  наутро оба войска соединились и  двинулись
дальше под  командованием Чарнецкого.  Около  Сенявы они  снова  напали на
шведов,  да  так удачно,  что полностью истребили их  арьергард и  вызвали
замешательство во всей армии.  Лишь на рассвете шведам удалось отогнать их
огнем  из  пушек.  Под  Лежайском Чарнецкий прижал противника еще  крепче.
Дороги развезло от дождей и стаявшего снега,  и несколько крупных шведских
отрядов увязли в болоте.  Все они попали полякам в руки.  Положение шведов
становилось  все  более  отчаянным.  Истощенные,  полуживые  от  голода  и
бессонницы  солдаты  едва  волочили  ноги.  Все  больше  их  оставалось на
дороге... Когда к ним подъезжали польские конники, многие уже не хотели ни
есть,  ни  пить  и  лишь просили смерти.  Иные просто ложились на  кочки и
умирали,  другие,  уже  ничего  не  сознавая,  смотрели на  приближающихся
поляков с  полным безразличием.  Иноземцы,  которых немало служило в рядах
шведской  армии,  начали  убегать  и  переходить к  Чарнецкому.  И  только
непреклонная воля Карла Густава еще поддерживала гаснущие силы его армии.
     Ибо противник шел не только следом; множество безымянных партизанских
отрядов,  шляхетских и крестьянских, непрестанно преграждали путь шведским
полкам. Отряды эти были невелики, действовали неслаженно и в настоящий бой
не   вступали,   но   докучали  шведам   немилосердно.   Стремясь  создать
впечатление,  будто татары уже прибыли им на подмогу,  все польские войска
испускали  татарский боевой  клич,  и  вокруг  днем  и  ночью  раздавалось
неумолчное «алла, алла!». Не было шведам ни минуты отдыха, ни на минуту не
мог  солдат  выпустить оружие  из  рук.  Случалось,  человек  пятнадцать -
двадцать  партизан поднимали на  ноги  всю  вражескую армию.  Кони  падали
десятками,  и  их  тут  же  съедали,  так  как  доставлять провиант  стало
невозможно.   Время   от   времени   польские  всадники  находили  страшно
изуродованные шведские трупы и тотчас догадывались, что тут приложили руку
мужики.  Большая часть  деревень в  междуречье Сана  и  Вислы принадлежала
Любомирскому и его родне.  Все тамошние крестьяне поднялись на шведа,  как
один человек,  ибо  пан  маршал