самом деле  даже  надеяться не  смел,  чтобы коронный
маршал пошел  под  его  команду.  Он  желал  лишь  действовать заодно,  но
опасался,  что и этого навряд ли добьется по причине непомерного тщеславия
Любомирского.  Надменный магнат уже  не  раз  говорил своим офицерам,  что
предпочитает бить шведов собственными силами и, без сомнения, побьет их, а
одержи он победу вместе с Чарнецким, вся слава Чарнецкому и достанется.
     Опасения Любомирского имели под собой почву.  Чарнецкий понимал это и
был в  сильном беспокойстве.  Отправив из  Пшеворска письмо,  он  теперь в
десятый  раз  перечитывал  копию,   желая  удостовериться,   нет  ли   там
чего-нибудь такого, что могло бы задеть обидчивого вельможу.
     И  сразу подосадовал на себя за некоторые выражения,  а  потом вообще
стал жалеть,  что написал это письмо. Мрачный, сидел он у себя на квартире
и поминутно подходил к окну поглядеть,  не возвращаются ли послы. Офицеры,
видя в окне его озабоченное лицо, догадывались, что с ним происходит.
     - Быть грозе,  - сказал Поляновский Володыёвскому, - у каштеляна лицо
пятнами пошло, а это дурной знак.
     Дело в  том,  что  лицо Чарнецкого было все изрыто оспой и  в  минуты
большого волнения или тревоги покрывалось беловатыми и  темными крапинами.
Черты его были и  без того резкие,  брови грозно нахмурены на высоком лбу,
нос крючком и  пронзительный взор,  когда же вдобавок лицо это покрывалось
пятнами,  Чарнецкий  становился поистине  страшен.  В  свое  время  казаки
прозвали его  рябой собакой,  однако справедливее было бы  сравнить его  с
рябым орлом;  когда он  в  своей бурке с  развевающимися,  словно огромные
крылья,  полами вел солдат в атаку, сходство это бросалось в глаза и своим
и врагам.
     Он порождал страх как в тех, так и в других. Во времена казацких войн
главари даже  самых крупных ватаг теряли голову при  встрече с  Чарнецким.
Сам Хмельницкий боялся его, а особенно советов, которые тот давал королю и
которые   действительно  способствовали  ужасному  разгрому  казаков   под
Берестечком.  Но особенно возросла слава Чарнецкого позже, когда он, войдя
в соглашение с татарами,  бушевал,  подобно пожару в степях, истреблял без
жалости все  очаги мятежа,  штурмовал города,  крепости,  вихрем носясь из
конца в конец по всей Украине.
     И с тем же яростным упорством изводил он теперь шведов. «Чарнецкий не
перебьет,  а выкрадет у меня войско», - говорил Карл Густав. По Чарнецкому
как раз надоело выкрадывать,  - он полагал, что настало время бить. Однако
ему  не  хватало пушек и  пехоты,  без  которых невозможна была  настоящая
война,  потому-то  он  и  стремился  так  объединиться  с  Любомирским,  у
которого,  правда, пушек тоже было немного, но зато была пехота, в которой
служили горцы.  Не  слишком привычные к  строю,  они,  однако;  не раз уже
побывали в бою,  и,  за неимением лучшего,  их можно было выставить против
великолепной пехоты Карла Густава.
     Чарнецкий горел словно в  лихорадке.  Наконец,  не в  силах усидеть в
комнате,  он  вышел  на  крыльцо и,  заметив Володыёвского с  Поляновским,
спросил:
     - Что, не видать послов?
     - Знать, пришлись по сердцу хозяевам, - ответил Володыёвский.
     - Они-то  по  сердцу,  да  я  не  по сердцу.  Иначе маршал своих бы с
ответом прислал.
     - Пан каштелян,  -  сказал Поляновский, который был у вождя в большом
фаворе,  -  стоит ли беспокоиться!  Придет к нам пан маршал -  хорошо!  Не
придет - будем по-старому воевать. Шведская кровь и так уже льется, а ведь
известно, коль горшок прохудился, из него все и вытечет.
     На это Чарнецкий ответил:
     - Польская кровь тоже льется.  Если они сейчас ускользнут, им удастся
собраться с силами,  подойдут к ним подкрепления из Пруссии - случай будет
упущен.
     И  Чарнецкий гневно  ударил  кулаком по  поле  своей  бурки.  Но  тут
послышался конский топот и бас Заглобы, распевавшего песню:

                           Воет непогодушка,
                           Ветер злой,
                           Не страшно ли, девушка,
                           Вечером одной?

                           Впусти меня, Касенька,
                           Двери отвори,
                           Погреемся, Касенька,
                           До зари.

     - Добрый знак! Веселые возвращаются! - вскричал Поляновский.
     Тем временем послы,  завидев каштеляна,  соскочили с коней и, передав
их вестовому, поспешили к крыльцу. На ходу Заглоба подкинул вверх шапку и,
мастерски подражая голосу Любомирского, крикнул:
     - Виват, пан Чарнецкий, наш вождь!
     Каштелян поморщился и нетерпеливо спросил:
     - Письмо привезли?
     - Не письмо,  -  ответил Заглоба,  - а кое-что получше. Пан маршал со
всем войском добровольно идет под начало твоей милости.
     Чарнецкий  пронзительно  посмотрел  на   него,   затем  повернулся  к
Скшетускому, словно желая сказать: «Говори ты, этот, видно, пьян!»
     Заглоба и  вправду был навеселе;  но  когда Скшетуский подтвердил его
слова, на лице каштеляна отразилось изумление.
     - Ступайте  за  мной,   -   приказал  он.   -  Пан  Поляновский,  пан
Володыёвский, прошу и вас.
     Все вошли в комнату. Не успели сесть, как Чарнецкий спросил:
     - Что он сказал на мое письмо?
     - Ничего не сказал,  -  ответил Заглоба, - а почему - узнаете в конце
моей реляции, теперь же insipi am...*
     _______________
     * Приступаю (лат