ор,  чтобы  тот  наладил
переправы и  вырубил,  где  надо,  лес.  Вслед  за  ним  в  боевом порядке
выступило войско;  спереди его  прикрывали пушки,  сзади тянулся обоз,  по
бокам шла пехота.  Военное снаряжение и  шатры были отправлены по  реке на
судах.
     Все эти меры предосторожности были отнюдь не лишними:  едва снялись с
места,  как  тотчас  шведский арьергард заметил  скачущих следом  польских
всадников и  с  этой минуты почти никогда не  терял их из виду.  Чарнецкий
собрал   все   собственные  хоругви,   все   окрестные  отряды,   попросил
подкреплений у короля и двинулся за шведами по пятам.
     Первая  же  ночевка  в  Пшеворске принесла первую  тревогу.  Польские
отряды приблизились настолько,  что  пришлось бросить против них несколько
тысяч пехоты,  а  также пушки.  Сперва было король подумал,  что Чарнецкий
начал настоящее наступление,  но тот,  как обычно, лишь слал на него отряд
за отрядом.  Приблизившись к лагерю, поляки пугали шведов криками, а затем
быстро  убирались восвояси.  Вся  Ночь  до  утра  прошла в  подобного рода
маневрах, всю ночь шведы не смыкали глаз.
     И это предстояло им терпеть и впредь, каждый день и каждую ночь, пока
длился их поход.
     Тем  временем Ян  Казимир прислал Чарнецкому две  отлично снаряженные
конные  хоругви,  а  затем  и  письмо,  что  вскоре  выступят и  гетманы с
регулярным войском;  сам  король с  остальной пехотой и  татарами поспешит
вслед за ними.  Ему оставалось лишь завершить переговоры с ханом, Ракоци и
цесарем. Вести эти необычайно обрадовали Чарнецкого, и наутро, когда шведы
двинулись  дальше,   в  междуречье  Вислы  и  Сана,  пан  каштелян  сказал
полковнику Поляновскому:
     - Невод заброшен, рыба идет в сети.
     - А  мы  поступим,  как  тот  рыбак,  что  играл рыбам на  флейте,  -
подхватил Заглоба. - Видит рыбак, что рыбы не пляшут, взял да и вытащил их
на берег; вот тут-то они заскакали, а он их лупит палкой да приговаривает:
«Ах вы, такие-сякие! Надо было плясать, пока я просил».
     А Чарнецкий в ответ:
     - Погодите,  они у нас попляшут,  пусть только пан маршал Любомирский
подойдет со своими пятью тысячами.
     - А скоро ли? - спросил Володыёвский.
     - Сегодня  приехало  несколько  шляхтичей с  предгорья,  -  отозвался
Заглоба,  -  говорят,  что он спешит сюда кратчайшим путем,  да только вот
вопрос - захочет ли он соединиться с нами или станет воевать на свой страх
и риск?
     - Почему так? - спросил Чарнецкий, зорко глядя на Заглобу.
     - Больно уж самолюбив и  до славы жаден.  Я  с Любомирским знаком сто
лет и  был с ним близок.  Познакомились мы при дворе краковского каштеляна
Станислава,  он  тогда  был  еще  совсем  молодой  и  учился  фехтованию у
французов и итальянцев. Как-то раз я сказал ему, что все они бездельники и
против меня ни  один не  устоит.  Он  страшно рассердился.  Мы побились об
заклад,  и я тут же положил семерых,  одного за другим.  А потом я сам его
обучал,  и не только фехтованию,  но и военному делу.  Он, правда, туповат
был малость, это у него от рождения, но чему научился - все от меня.
     - Уж будто ты, ваша милость, такой искусник? - спросил Поляновский.
     - Exemplum,  пан  Володыёвский,  другой  мой  ученик,  радость моя  и
гордость.
     - Да, верно, ведь это ты, пан Заглоба, зарубил Свено.
     - Свено? Тоже мне победа! Это доведись кому-нибудь из вас, так небось
хватило бы  рассказов на  всю жизнь,  еще и  соседей бы созывали,  чтоб за
чаркою вина рассказать лишний раз,  ну, а для меня это не велика важность:
захоти я сосчитать, я такими, как Свено, мог бы вымостить дорогу отсюда до
Сандомира. Что, правду я говорю? Скажите, кто меня знает!
     - Правда, дядя, - подтвердил Рох Ковальский.
     Этой части разговора Чарнецкий уже не слышал, глубоко задумавшись над
словами  Заглобы.  Характер  Любомирского  был  знаком  и  ему,  и  он  не
сомневался,  что тот либо захочет навязать ему свою волю,  либо сам станет
воевать на свой страх и риск, невзирая на ущерб, какой это могло причинить
Речи Посполитой.
     Суровое лицо Чарнецкого помрачнело, и он начал крутить бороду.
     - Эге!  -  шепнул Яну Скшетускому Заглоба,  -  что-то  ему уже не  по
вкусу, нахохлился, как орел, того и гляди, заклюет.
     Но тут Чарнецкий заговорил:
     - Кто-то из вас должен поехать к  пану Любомирскому и отвезти от меня
письмо.
     - Я с ним знаком и готов это сделать, - вызвался Ян Скшетуский.
     - Ладно, - ответил Чарнецкий, - чем именитее, тем лучше...
     Заглоба повернулся к Володыёвскому и прошептал:
     - Гляди, уже и в нос говорить начал, видать, сильно не в духе.
     Дело в том, что у Чарнецкого было серебряное нёбо; много лет назад, в
битве под  Бушей,  пуля  повредила ему  гортань.  С  тех  пор,  стоило ему
заволноваться,  расстроиться или  рассердиться,  голос его начинал звучать
резко и гнусаво.
     Внезапно он обратился к Заглобе:
     - А может, и ты, пан Заглоба, поедешь с паном Скшетуским?
     - Охотно,  -  согласился старый рыцарь.  - Уж чего я не добьюсь, того
никто не  добьется.  Да  и  ехать к  особе столь высокого рода  пристойнее
вдвоем.
     Чарнецкий поджал губы,  дернул себя за  бороду и  сказал как  бы  про
себя:
     - Высокого рода... высокого рода...
     - Этого у пана Любомирского никто не отнимет,  -  заметил Заглоба.  А
Чарнецкий нахмурил брови:
     - Высока одна  лишь  Речь  Посполитая,  и  перед  ней  все  мы  равно
ничтожны, а кто об этом позабыл, тому в п