й подхватил его под мышки.
     Тысячеголосый вопль раздался на  том  берегу,  а  Заглоба подскакал к
маленькому рыцарю и сказал:
     - Я знал, что так будет, пан Михал, но готов был отомстить за тебя.
     - Это был славный боец, - молвил Володыёвский. - Бери коня под уздцы,
он благородных кровей.
     - Эх, кабы не река, пойти бы с теми переведаться! Да я бы первый...
     Тут  речь  Заглобы была прервана свистом пуль,  и  он,  не  докончив,
крикнул:
     - Бежим, пан Михал, еще перестреляют нас эти предатели!
     - Пули на излете, нас не заденут, - ответил Володыёвский.
     Тем  временем их  окружили другие польские всадники.  Они поздравляли
Володыёвского,   глядя  на  него  с  восхищением,   а  он  только  усиками
пошевеливал, ибо также был весьма доволен собой.
     На  другом  берегу,   в  шведском  лагере,  гудело,  словно  в  улье.
Артиллеристы  поспешно  выкатывали  пушки,   поэтому  в   польском  отряде
протрубили отступление.  Заслышав сигнал, каждый поскакал к своей хоругви,
и  вскоре все стояли по местам.  Полки двинулись было к лесу,  потом снова
приостановились,  как бы освобождая неприятелю ратное поле и приглашая его
перейти реку.  Наконец перед строем показался всадник на белом, в яблоках,
скакуне, в бурке и в шапке, украшенной пером цапли, с позолоченной булавой
в руке. -
     В  лучах заходящего солнца было отчетливо видно,  как  он,  словно на
смотру, гарцевал перед полками.
     Шведы сразу узнали его и стали кричать:
     - Чарнецкий! Чарнецкий!
     Он же о чем-то говорил с полковниками. Дольше всего, положив ему руку
на плечо,  стоял Чарнецкий около рыцаря,  который сразил Каннеберга; затем
он поднял буздыган, и хоругви медленно, одна за другой, повернули к лесу.
     А тут и солнце зашло.  В Ярославе зазвонили колокола,  поляки в ответ
запели стройным хором «Ангел господень возвестил пречистой деве Марии» и с
этой песней исчезли в лесу.


                                ГЛАВА V

     В   тот  день  шведы  легли  спать  не  евши  и  без  всякой  надежды
подкрепиться чем-нибудь завтра.  Голод терзал их,  не  давая уснуть.  Едва
пропели петухи,  измученные солдаты по  одному,  по  двое,  по  трое стали
выскальзывать из лагеря и разбрелись на промысел по окрестным селам. Точно
тати ночные,  подкрадывались они к  Радымно,  к  Канчуге,  к  Тычину,  где
надеялись найти себе пропитание.  То,  что  Чарнецкий отделен был  от  них
рекой,  придавало им  бодрости,  но если б  даже он успел переправиться на
этот берег, смерть они предпочли бы голоду. Видно, далеко зашло разложение
в  шведском стане,  если,  невзирая на  строжайший запрет  короля,  лагерь
покинуло около полутора тысяч солдат.
     Они принялись хозяйничать в округе,  грабили,  жгли,  убивали, однако
мало кому из них суждено было вернуться в лагерь.  Чарнецкий,  правда, был
за рекой,  но шляхетских и мужицких отрядов хватало и на этом берегу.  Как
на  беду,  самый  сильный из  них,  отряд  воинственной горской шляхты под
командой Стшалковского, в эту самую ночь подошел к Прухнику. Завидев пожар
и  заслышав выстрелы,  пан Стшалковский,  не  раздумывая,  кинулся прямо в
свалку и напал на грабителей.  Шведы,  забившись в проходы между плетнями,
отчаянно сопротивлялись,  но  Стшалковский рассеял их  и  перебил всех  до
единого. В других деревушках то же сделали другие отряды, а затем, догоняя
бегущих,  они с  громкими криками подскакали вплотную к  шведскому лагерю,
сея  тревогу  и  замешательство;   шведы,  услышав  возгласы  по-татарски,
по-валашски,   по-венгерски  и  по-польски,   решили,  что  Чарнецкому  на
подкрепление явилось целое войско, может, сам хан со своей ордой.
     В  шведском лагере начался беспорядок,  более того,  началось -  вещь
доселе небывалая - настоящее смятение, и офицерам лишь с величайшим трудом
удалось его подавить.  Но король,  который всю ночь провел в седле, видел,
что делается,  и понял,  к чему это может привести. В то же утро он созвал
военный совет.
     Невеселое было это совещание,  и  кончилось оно быстро,  ибо выбирать
было не из чего.  Войско пало духом,  солдаты голодали,  а силы неприятеля
все росли.
     Шведскому  Александру,   который  клялся  на  весь  мир,   что  будет
преследовать польского Дария вплоть до самых татарских степей, приходилось
теперь думать не о преследовании, а о собственном спасении.
     - Мы  можем  вдоль Сана  вернуться в  Сандомир,  оттуда вдоль Вислы в
Варшаву, а там и Пруссия недалеко, - сказал Виттенберг. - Тогда мы избежим
гибели.
     Дуглас схватился за голову.
     - Столько «обед,  столько трудов,  завоевана такая огромная страна, и
после всего этого возвращаться ни с чем!
     А Виттенберг ему на это:
     - Вы видите иной выход, ваше превосходительство?
     - Не вижу, - ответил тот.
     Тогда король,  все время хранивший молчание, встал, давая понять, что
совет окончен.
     - Приказываю отступать! - произнес он.
     И больше в тот день не вымолвил ни слова.
     Зарокотали барабаны,  запели  трубы.  Весть  о  королевском приказе в
мгновение  ока  разнеслась по  лагерю.  Солдаты  встретили  ее  радостными
криками.  Ведь замки и крепости оставались еще в руках у шведов, там можно
было рассчитывать на отдых, еду, безопасность.
     Генералы и солдаты с таким пылом принялись готовиться к отходу,  что,
как заметил с горечью Дуглас, просто стыдно было смотреть.
     Самого Дугласа король выслал в  передовой до