| |
тояли вперемешку и, словно в античном
цирке, смотрели на это зрелище - но смотрели, стиснув зубы, с отчаянием в
душе, в ужасе от сознания собственного бессилия. Порой из груди этих
зрителей поневоле вырывался страшный крик, порой раздавалось громкое
рыдание, и снова наступала тишина, лишь солдаты сопели, задыхаясь от
ярости. Ведь эта тысяча рейтар Каннеберга была красой и гордостью всей
шведской армии, все сплошь ветераны, покрытые славой бесчисленных сражений
во всех концах земли. И вот теперь они, точно стадо обезумевших овец,
метались по обширному лугу на том берегу и гибли, точно овцы под ножом
мясника. И была это уже не битва, но бойня. Грозные польские всадники
кружили по полю подобно вьюге и, крича на разные голоса, гонялись за
рейтарами. Иногда гонялись впятером, а то и вдесятером за одним, иногда в
одиночку. Случалось, настигнутый швед лишь пригибался в седле, подставляя
врагу шею, случалось, принимал бой, но и в том и в другом случае погибал,
ибо в рукопашном бою шведские солдаты не могли соперничать с польской
шляхтой, искушенной во всех тайнах фехтовального искусства.
Но самым страшным среди поляков был маленький рыцарь на буланом коне,
быстром и легком, как сокол. Все шведское войско приметило его, ибо тот,
за кем он погнался, кто стал на его пути, погибал неведомо как и когда,
столь легки и неуловимы были движения, которыми валил он наземь самых
могучих рейтар. Наконец, увидев самого Каннеберга, за которым гналось
человек пятнадцать, он крикнул, приказывая им остановиться, и один
бросился на полковника.
Шведы на другом берегу затаили дыхание. Сам король подъехал ближе к
реке и смотрел с бьющимся сердцем, снедаемый попеременно тревогой и
надеждой, ведь Каннеберг, знатный вельможа и родич короля, сызмальства
обучался фехтовальному искусству у итальянских мастеров и в умении владеть
холодным оружием не имел себе равных во всей шведской армии. Теперь все
взоры были прикованы к нему, все стояли, боясь вздохнуть; он же, видя, что
гонится за ним лишь один человек, и желая, коли уж потеряно войско, спасти
хоть собственную славу в глазах короля, угрюмо сказал себе:
«Горе мне, загубившему свое войско! Одно мне осталось: смыть позор
собственной кровью; а если спасу свою жизнь, то лишь победив этого
страшного рыцаря. Иначе, даже если б господь своей рукой перенес меня на
ту сторону, все равно я не посмел бы взглянуть в глаза ни одному шведу».
И с тем он повернул коня и помчался навстречу рыцарю в желтом.
Поскольку всадники, скакавшие от реки ему наперерез, свернули в
сторону, у Каннеберга появилась надежда, что, сразив противника, он сможет
добраться до берега и прыгнуть в воду, а там - будь что будет. Не удастся
переплыть бурлящую реку, так по крайней мере его отнесет далеко вниз по
течению, а там уж собратья как-нибудь помогут ему.
Молнией понесся он навстречу маленькому рыцарю, а маленький рыцарь к
нему. Хотел было швед на скаку всадить рапиру по самую рукоять противнику
под мышку, но сразу понял, что встретил равного себе соперника: его шпага
лишь скользнула по острию польской сабли, лишь как-то странно дернулась,
словно держащая ее рука внезапно онемела, и Каннеберг еле успел прикрыться
от ответного удара; к счастью, в это мгновение кони разнесли их в разные
стороны.
Оба описали круг и снова повернули друг к другу. Но теперь они
сближались медленней, стремясь продлить схватку и хоть несколько раз
скрестить клинки. Каннеберг весь подобрался и стал похож на птицу, которая
выставила из встопорщенных перьев лишь могучий клюв. Он знал один верный
выпад, перенятый им от некоего флорентийца, страшный своим коварством и
почти неотразимый: острие рапиры, как будто направленное в грудь, обходило
клинок противника сбоку и, пронзив горло, выходило через затылок. Этот
прием он и решил теперь пустить в ход.
Уверенный в успехе, он приближался к противнику, все больше сдерживая
коня, а пан Володыёвский (ибо, это был он) подъезжал к нему мелкой рысью.
Сначала Володыёвский хотел было на татарский манер исчезнуть внезапно под
конем, но перед ним был один-единственный противник, на него смотрели оба
войска, и он, хоть и предчувствовал какой-то подвох, счел постыдным
обороняться по-татарски, а не по-рыцарски. «Хочешь меня как цапля сокола
проткнуть, - подумал он, - ну, так я угощу тебя заверткой, которую еще в
Лубнах придумал».
С этой мыслью, которая показалась ему самой удачной, он выпрямился в
седле, поднял сабельку, и она мельницей завертелась в его руке, да с такой
быстротой, что только свист разнесся в воздухе.
А на сабле заиграли лучи заходящего солнца, и казалось, рыцаря
окружает радужный, переливчатый ореол. Он пришпорил коня и ринулся на
Каннеберга.
Каннеберг еще больше съежился, почти слился с конем; в мгновение ока
рапира скрестилась с саблей, и тут Каннеберг вдруг, как змея, высунул
голову и нанес страшный удар.
Но в тот же миг засвистел ужасный ветряк, рапира дернулась в руке у
шведа, острие проткнуло пустое пространство, а маленький рыцарь с
быстротой молнии нанес Каннебергу удар по лицу; кривой конец его сабли
рассек шведу нос, рот, подбородок, перешиб ключицу и застрял лишь на
перевязи, украшавшей плечо Каннеберга.
Рапира выпала из рук несчастного, в глазах у него потемнело, но
прежде, чем он свалился с коня, Володыёвск
|
|
