ый готов
за короля, за Речь Посполитую скорее жизнь отдать, чем уступить врагу хоть
пядь польской земли. А помнишь, всего год назад только, бывало, и слышишь:
тот изменил,  этот изменил,  тот запросил у  шведов пардону,  а ныне самим
шведам пардону просить приходится, и если им черт не поможет, то скоро они
сами  полетят ко  всем чертям.  У  нас-то  животы набиты,  хоть барабанить
впору, а у них с голодухи кишка кишке кукиш кажет.
     Заглоба был  прав.  Шведская армия  не  запаслась провиантом,  и  для
восемнадцати  тысяч  человек,  не  говоря  о  лошадях,  достать  его  было
неоткуда,  ибо  пан  староста еще  до  прихода врага  забрал весь  фураж и
продовольствие из  всех  своих окрестных поместий.  А  в  более отдаленных
округах было полным-полно партизан-конфедератов и мужицких ватаг,  и выйти
из лагеря на поиски провианта значило обречь себя на верную смерть.
     К  тому же Чарнецкий не пошел за Вислу и опять рыскал вокруг шведской
армии, точно хищный зверь вокруг овчарни. Снова начались тревоги по ночам,
снова стали пропадать без вести небольшие отряды.  Близ Красника появились
какие-то польские войска,  которые отрезали шведам путь к Висле. И наконец
пришло сообщение,  что Павел Сапега с  сильной литовской армией движется с
севера, что по дороге он уничтожил гарнизон в Люблине, взял город и спешно
идет к Замостью.
     Старый  Виттенберг,  самый  опытный  среди  шведских  военачальников,
понимал весь ужас положения и открыто предостерег короля.
     - Ваше величество,  -  сказал он,  -  я знаю,  что ваш гений способен
творить чудеса,  однако  говоря попросту,  по-человечески -  нам  угрожает
голод,  а  истощенная армия натиска не  выдержит,  неприятель перебьет нас
всех до единого.
     - Захвати я эту крепость,  в два месяца закончил бы войну! - возразил
король.
     - Такую крепость и в год не одолеть.
     В  глубине души  король  признавал правоту старого воина,  только  не
хотел признаваться,  что и сам не видит выхода, что гений его бессилен. Но
он  все  еще рассчитывал на  счастливый случай и,  надеясь его приблизить,
приказал день и ночь обстреливать крепость.
     - Я  должен сбить с  них  спесь,  тогда они охотней и  на  переговоры
пойдут, - говорил он.
     Продержав Замостье несколько дней под таким обстрелом,  что за  дымом
света белого не видать было, он снова послал Форгеля в крепость.
     - Король и государь мой,  - сказал генерал, представ перед старостой,
- полагает,  что ущерб,  причиненный Замостью нашими пушками,  смягчит ваш
надменный нрав и склонит вашу княжескую милость к переговорам.
     А Замойский на это:
     - Да,  есть ущерб, есть... Как не быть! Осколком ядра свинью на рынке
убило. Постреляйте еще неделю - глядишь, и вторую убьете...
     Форгель передал его ответ королю.  Вечером в  королевском шатре снова
держали совет, а утром шведы начали укладывать на телеги шатры и скатывать
с валов пушки... Ночью снялось все войско.
     Замостье палило им  вслед из  всех орудий,  а  когда они  скрылись из
виду,  из  южных  ворот  вышли две  хоругви -  Шемберко и  лауданская -  и
поскакали следом.
     Шведы двигались на  юг.  Правда,  Виттенберг советовал возвратиться в
Варшаву и  всячески пытался убедить короля,  что  это  единственный путь к
спасению,  но шведский Александр твердо решил преследовать польского Дария
до крайних пределов польской земли.


                                ГЛАВА IV

     Весна в  том  году была с  причудами:  на  севере Речи Посполитой уже
стаяли снега,  вскрылись реки и земля утопала в мартовском половодье,  меж
тем как на юге леса,  поля и воды все еще стыли под ледяным зимним ветром,
веявшим с гор.  В лесах лежали сугробы,  лошадиные копыта звонко цокали по
обледеневшим дорогам, погода стояла сухая, с красными закатами и звездными
морозными ночами.  Хлебопашцы, хозяева плодородных суглинков, черноземов и
росчистей Малой  Польши  радовались поздним  холодам,  ибо,  говорили они,
мороз истребит полевых мышей и  шведов.  Долго медлила весна,  зато  потом
нагрянула внезапно,  словно кирасирская хоругвь,  атакующая врага.  Жаркое
солнце вмиг растопило ледяной панцирь.  Из венгерских степей подул сильный
и теплый ветер, согревая луга, поля и боры. Вскоре между блестящими лужами
на полях зачернелась земля,  на поймах зазеленела трава, а деревья в лесу,
увешанные тающими сосульками, роняли обильные слезы.
     По безоблачному небу целыми днями тянулись стаи журавлей, диких уток,
чирков и гусей.  Прилетели аисты и стали вить гнезда на тех же крышах, что
и в прошлом году,  ласточки суетились под каждой застрехой; над деревнями,
над лесами и  озерами стоял неумолчный птичий гомон,  а  по вечерам громко
квакали лягушки, блаженствуя в теплых лужах.
     А  потом  зарядили проливные,  теплые дожди и  шли  днем  и  ночью не
переставая.  Поля уподобились озерам,  реки разлились, затопили все броды,
дороги   покрылись  вязкой,   глубокой  грязью  и   обратились  в   «места
непроходны».
     Вот  по  этим-то  водам,  болотам и  топям  шведское войско брело все
дальше к югу.  Но как же мало эта беспорядочная толпа, схожая с гонимым на
убой  стадом,   напоминала  ту  блестящую  армию,  что  под  командованием
Виттенберга вторглась некогда  в  пределы Великой Польши.  Голод  поставил
свою лиловую печать на лицах старых закаленных воинов, они походили теперь
скорее на призраков,  нежели на людей;  усталые,  подавленные,  измученные
бессонными ночами,  они шли,  зная,  что в конце пути их ждет не хлеб,  но
голод,  не сон,  но битва,  и если суждено им обрести покой, то лишь покой
смерти.
     Закованные в  железо  скеле