не шведскому королю,  а именно Яну Казимиру,  потому желаю
победы ему и Замостья не дам!
     - Вот это политика! - взревел Заглоба.
     В  зале радостно загомонили,  но староста хлопнул рукой по колену,  и
стало тихо.
     Форгель  смешался  и   какое-то  время  молчал,   затем  снова  начал
уговаривать:  он и  настаивал,  и  пригрозил слегка,  и просил,  и льстил.
Патокой текла из уст его латынь,  капли пота выступили у  него на лбу,  но
все старания генерала были тщетны,  в  ответ на самые убедительные доводы,
способные, казалось, поколебать стены, он слышал одно и то же:
     - А я таки Замостья не дам, и баста!
     Аудиенция не в меру затянулась, и чем дальше, тем трудней приходилось
Форгелю,  ибо в зале воцарилось всеобщее веселье. Поминутно то Заглоба, то
еще  кто-нибудь отпускал досадные остроты и  шуточки,  на  что зал отвечал
приглушенным смехом.  Наконец Форгель понял, что ему остается прибегнуть к
последнему средству: он развернул свиток с печатями, на который до сих пор
никто не обращал внимания, встал и громко, торжественно провозгласил:
     - Если  ворота будут открыты,  пресветлейший государь,  -  тут  снова
последовал длинный перечень титулов,  -  пожалует нашей  княжеской милости
Люблинское воеводство в наследственное владение.
     Услышав это,  все остолбенели, остолбенел и сам староста. Форгель уже
обводил зал торжествующим взором, как вдруг среди гробовой тишины Заглоба,
стоявший за спиной у Замойского, произнес по-польски:
     - А ты, пан староста, взамен пожалуй шведскому королю Нидерланды!
     Тот, не долго думая, подбоченился и гаркнул на весь зал по-латыни:
     - А я жалую его шведскому величеству Нидерланды!
     Зал  разразился гомерическим хохотом.  Тряслись  животы  и  пояса  на
животах;  одни били в ладоши,  другие шатались, точно пьяные, иные чуть не
падали на соседей -  и хохотали без удержу.  Форгель побледнел.  Он грозно
сдвинул брови, но выжидал, сверкая глазами и гордо подняв голову. Наконец,
когда раскаты смеха утихли, он коротко, прерывистым голосом спросил:
     - Это ваше последнее слово?
     В ответ пан староста подкрутил усы.
     - Нет!  -  сказал он,  тоже гордо поднимая голову.  - У меня есть еще
пушки на стенах!
     Переговоры были окончены.
     Часа  два  спустя загремели пушки  на  шведских шанцах,  и  тотчас из
Замостья  последовали ответные  залпы.  Крепость  окуталась огромной тучей
дыма,  в которой поминутно вспыхивали молнии и раздавался страшный грохот.
Вскоре  огонь  тяжелых  крепостных кулеврин пересилил шведскую артиллерию.
Шведские ядра падали в ров либо отскакивали от мощных бастионов;  к вечеру
неприятель вынужден  был  оставить  свои  передовые  шанцы,  -  крепостная
артиллерия  осыпала  их   таким  градом  снарядов,   что   выдержать  было
невозможно.  В  ярости  шведский  король  приказал поджечь  все  окрестные
деревни и местечки, и ночью вокруг Замостья заполыхало сплошное море огня.
Однако старосту это ничуть не обескуражило.
     - Ладно!  -  сказал он.  -  Пусть жгут!  Мы-то под крышей, а вот им в
скором времени несладко придется.
     И  до того он был весел и  доволен собой,  что в  тот же день закатил
роскошный пир и бражничал до поздней ночи.  Пировали под музыку, и громкие
звуки  оркестра,  заглушая грохот  пушек,  доносились до  шведов на  самых
дальних шанцах.
     Но  и  шведы  показали выдержку и  палили по  крепости всю  ночь.  На
следующий день подошло еще два десятка пушек,  и,  едва втащив их на валы,
шведы тут  же  пустили в  дело и  эти пушки.  Король,  правду сказать,  не
надеялся разрушить стены,  он  лишь хотел дать понять старосте,  что осада
будет упорная и беспощадная. Он хотел запугать врага, но ошибся в расчете.
Староста ничуть не испугался и,  часто поднимаясь на стены во время самого
сильного обстрела, говорил:
     - И чего они порох попусту тратят?
     Володыёвский и  другие офицеры просились на  вылазку,  но староста не
разрешил,  опасаясь напрасного кровопролития. Он понимал, что скорее всего
дело кончилось бы  открытой схваткой,  ибо  такую армию,  как шведская,  и
такого полководца, как шведский король, не легко застать врасплох. Заглоба
же, уверившись, что староста тверд в своем решении, тем настойчивее рвался
в бой, клянясь, что сам поведет отряд.
     - Слишком уж  ты,  пан Заглоба,  до  крови жаден,  -  отвечал ему пан
Себепан.  -  Нам хорошо,  шведам плохо, чего же мы к ним пойдем? Еще, чего
доброго, убьют тебя, где я тогда возьму такого советчика, - ведь это твоим
словцом насчет Нидерландов я Форгеля оконфузил.
     Заглоба сказал,  что  ему  просто  невмочь сидеть на  месте,  -  руки
чешутся скорее взяться за шведов, - однако вынужден был подчиниться.
     За  неимением иных дел,  он все свое время проводил на стенах,  среди
ратников,  с  важностью поучая и  наставляя их.  Они слушали его с большим
уважением,  ибо  видели в  нем  бывалого воина,  одного из  лучших в  Речи
Посполитой,  а Заглоба радовался от души,  глядя на мощные укрепления и на
отвагу рыцарей.
     - Нет,  пан Михал,  - говорил он Володыёвскому, - иной дух царит ныне
среди шляхты,  да и во всей Речи Посполитой,  иные настали времена.  Никто
уже не помышляет об измене,  никто не хочет жить под шведами, каж