ы всадников сидели  на  конских скелетах.
Пехотинцы едва волочили ноги, едва могли удержать в дрожащих руках копья и
мушкеты.  День проходил за днем,  а они все шли вперед.  Ломались повозки,
пушки увязали в топях,  шведы двигались так медленно,  что иногда за целый
день едва одолевали милю.  Словно воронье на падаль,  накинулись на солдат
болезни,  одни  тряслись в  лихорадке,  другие,  ослабев,  просто ложились
наземь, предпочитая умереть, только бы не идти дальше.
     Но шведский Александр по-прежнему преследовал польского Дария.
     Однако и  его  преследовали тоже.  Подобно шакалам,  что  бегут ночью
вслед за раненым буйволом,  поджидая,  когда он свалится,  а он уже знает,
что смерть близка,  уже слышит позади вой голодной стаи,  -  так за шведом
следовали отряды шляхты и мужиков, подступая к врагу все ближе, все смелей
нападая и кусая его.
     И наконец появился самый страшный преследователь, Чарнецкий. Он пошел
за шведами по пятам, и стоило их тыловым дозорам обернуться, они неизменно
видели всадников -  иногда далеко на горизонте,  иногда шагах в  пятистах,
иногда на расстоянии двух мушкетных выстрелов, а иной раз, когда Чарнецкий
нападал, - совсем рядом.
     Шведы жаждали битвы.  Они в  отчаянии молили о ней бога,  покровителя
воинов,  но  Чарнецкий боя не  принимал:  он выжидал своего часа,  а  пока
норовил куснуть,  как шакал,  или пускал на  них,  словно соколов на диких
уток, небольшие отряды.
     Так  шли они друг за  другом.  Однако порой киевский каштелян обходил
шведов с  фланга,  становился у них на пути и делал вид,  будто собирается
дать  генеральное сражение.  Тотчас  по  всему  шведскому лагерю  начинали
радостно петь трубы,  и -  о,  чудо!  -  казалось,  новые силы,  новый дух
вливается  в  измученных  скандинавов.  Больные,  измокшие,  обессиленные,
похожие на воскресших мертвецов,  они готовились к бою с пылающими лицами,
с огнем в очах.  Их руки,  налившись вдруг железной силой,  твердо сжимали
копья и  мушкеты,  их  глотки,  внезапно окрепнув,  издавали оглушительный
боевой клич,  и,  забыв о  слабости и  болезнях,  они устремлялись вперед,
одержимые единым желанием - схватиться вплотную с врагом.
     Чарнецкий ударял раз,  ударял другой,  но, едва в бой вступали пушки,
он отводил войска в сторону,  и шведы,  напрасно потратив силы, оставались
ни с чем,  обманутые и разочарованные. Зато если пушки запаздывали и можно
было пустить в дело сабли и пики, тут Чарнецкий с быстротой молнии налетал
на врага,  зная,  что в рукопашной схватке шведская конница не устоит даже
перед волонтерами.
     И снова Виттенберг просил короля отступить,  не губить себя и войско,
но тот лишь сжимал губы и, сверкая очами, указывал перстом на юг, в степи,
где  ждала его  победа над  Яном Казимиром,  где  войско его найдет отдых,
пищу, корм для коней и богатую добычу.
     В   довершение  всех  бед   польские  полки,   еще  служившие  Карлу,
единственные,  которые могли теперь хоть как-то  противостоять Чарнецкому,
стали  покидать  шведов.  Первым  «поблагодарил» за  службу  пан  Зброжек,
которого до  сих пор удерживали при Карле не  жажда обогащения,  но слепая
привязанность к  своей хоругви и  солдатское чувство долга.  Благодарность
его выразилась в  том,  что он  напал на драгун Миллера,  перебил половину
полка  и  ушел.  Его  примеру последовал Калинский,  пройдясь по  шведской
пехоте.  А Сапега мрачнел с каждым днем, все над чем-то раздумывал, что-то
замышлял.  Сам он еще оставался при Карле,  но из его полка,  что ни день,
убегали люди.
     Карл  Густав  держал путь  на  Нароль,  Цешанов и  Олешицы,  стремясь
добраться до Сана.  Он все надеялся, что Ян Казимир выступит ему навстречу
и  даст сражение.  Еще и  теперь победа могла поправить положение шведов и
изменить их судьбу.  И как раз в это время разнеслись слухи,  что польский
король вышел из  Львова со своим войском и  татарами.  Но Карл обманулся в
своих надеждах, ибо Ян Казимир, желая объединить все свои силы, ждал, пока
подойдет  Сапега  с  его  литвинами.  Выжидание было  Яну  Казимиру лучшим
союзником, - ведь его силы умножались, а силы Карла таяли с каждым днем.
     - Не войско это идет,  не армия,  а  похоронное шествие,  -  говорили
старые воины в лагере Яна Казимира.
     То же думали и многие шведские офицеры.
     Сам король все еще твердил,  что идет на  Львов,  но  он  обманывал и
себя,  и  свое  войско.  Не  на  Львов нужно было  ему  идти,  а  думать о
собственном спасении.  Да и  никто толком не знал,  там ли Ян Казимир,  он
ведь мог отойти куда угодно,  хоть под самое Подолье,  и  увлечь за  собой
неприятеля в далекие степи, где шведов ждала неминуемая гибель.
     Дуглас пошел  под  Перемышль попробовать,  нельзя ли  взять хоть  эту
крепость,  но воротился ни с чем и даже с потерями. Катастрофа надвигалась
медленно,  но  неотвратимо.  Все  слухи,  доходившие до  шведского лагеря,
только подтверждали приближение катастрофы, а слухи эти множились с каждым
днем, один другого ужаснее.
     - Сапега идет, он уже в Томашове! - говорили сегодня.
     - С Предгорья идет Любомирский с войском и горцы с ним! - говорили на
другой день.
     А еще днем позже:
     - Король ведет польское войско и сто тысяч татар! Он уже соединился с
Сапегой!
     Были среди этих сведений и ложные и преувеличенные, но все они сулили
шведам близкое поражение и  гибель,  повергая их  в  смятение.  Армия пала
духом.  Прежде,  бывало,  стоило Карлу  появиться перед