жение  всего
разговора, хотя пан Себепан не замедлил возразить:
     - Я не princeps, eques polonus sum, но именно потому равен князьям!
     - Ваша княжеская милость!  - продолжал Форгель, не давая себя сбить с
намеченного пути.  -  Светлейший государь мой,  -  тут он долго перечислял
титулы,  -  прибыл сюда не как недруг,  но,  попросту говоря, как гость, и
через меня,  своего посла,  выражает надежду, смею верить, непраздную, что
вы широко распахнете двери перед ним и перед его войском.
     - Не в нашем это обычае,  -  ответил Замойский,  -  отказывать гостю,
хоть бы и непрошеному. Место за столом у меня всегда найдется, а для столь
высокого гостя я  и  свое  готов уступить.  Соблаговолите же  передать его
величеству, что в Замостье его примут с превеликой охотой, - говорю это от
души,  ибо  я  здесь такой же  хозяин,  как  светлейший Carolus Gustavus в
Швеции.  Но вы, ваша милость, видели, челяди у меня довольно, поэтому свою
шведскому королю брать не к  чему.  Иначе я подумаю,  что он меня почитает
бедняком и хочет выказать мне свое презрение.
     - Отлично! - шепнул Заглоба, стоявший у старосты за спиной.
     А  пан староста,  произнеся свою речь,  губы выпятил,  засопел и  еще
приговаривать начал:
     - Вот так-то, вот так!
     Форгель молча покусывал усы; наконец он заговорил:
     - Ваша  княжеская  милость,   если  бы  вы  не  впустили  в  крепость
королевское войско,  то оскорбили бы короля своим недоверием.  Я  близок к
государю и знаю сокровеннейшие его мысли,  так вот -  от его имени заверяю
вашу милость,  что ни владения Замойских,  ни эту крепость король отнимать
не  намерен,  чему порукой его королевское слово.  Но  в  несчастной вашей
стране вновь разгорелась война, мятежники подняли голову, а Ян Казимир, не
думая о том,  сколь тяжкими бедами грозит это Речи Посполитой,  и заботясь
лишь о  собственном благе,  вернулся в  ее  пределы и  с  неверными заодно
выступает против наших христианских войск; вот почему непобедимый король и
государь мой решил преследовать его вплоть до  диких татарских и  турецких
степей,  с  тою единственно целью,  дабы принести мир стране,  а гражданам
славной Речи Посполитой - справедливость, счастье и свободу.
     Калушский староста хлопнул себя по колену,  но не ответил ни слова, а
Заглоба прошептал:
     - Напялил черт ризу и хвостом в колокол звонит.
     - Немало благодеяний оказал уже светлейший наш король этой стране,  -
продолжал Форгель,  -  но,  полагая в сердце своем,  исполненном отеческой
заботы,  что содеянного еще не  довольно,  он  снова покинул свою прусскую
провинцию и  поспешил на  помощь Речи Посполитой,  дабы спасти ее  от  Яна
Казимира.  Однако для  того,  чтобы  эта  новая война завершилась быстро и
счастливо,   его  королевскому  величеству  необходимо  на   время  занять
Замостье;  здесь будет главный лагерь королевских войск,  отсюда станем мы
вести поход на мятежников. И тут, прослышав, что хозяин Замостья не только
богат,  древен родом,  мудр и  проницателен,  но и  превосходит всех своей
любовью к  родине,  король и  государь мой  сразу сказал:  «Вот кто поймет
меня, вот кто сумеет оценить мою заботу о благе этой страны, он не обманет
моих  ожиданий,  оправдает все  мои  надежды  и  первым  сделает  шаг  для
упрочения счастья и покоя этого края».  Справедливые слова!  Будущее вашей
отчизны зависит от тебя, светлейший князь! Так спаси же ее, будь ей отцом!
И  я  не  сомневаюсь,  что ты это сделаешь,  не упустишь случая укрепить и
обессмертить  великую  славу,  унаследованную тобой  от  предков.  Поверь,
отворив ворота этой  крепости,  ты  сделаешь для  Речи  Посполитой больше,
нежели присоединив к  ней  целую провинцию.  Король убежден,  что к  этому
побудит тебя и  сердце,  и  редкая твоя мудрость,  а потому приказывать не
хочет -  он лишь просит;  отбросив угрозы,  предлагает он дружбу; и не как
властелин с вассалом, а как равный с равным желает вести переговоры.
     Тут генерал Форгель с  величайшим почтением,  словно перед суверенным
монархом,  склонился перед паном старостой и умолк. В зале стало тихо. Все
взгляды были прикованы к Замойскому.
     А тот принялся,  по обыкновению,  ерзать в своем позолоченном кресле,
выпятил губы,  напыжился,  наконец,  растопырил локти,  уперся  ладонями в
колени и, мотая головой, словно норовистый конь, так заговорил:
     - Ну  вот  что!  Я  премного  благодарен его  шведскому величеству за
высокое мнение о  моем уме и любви моей к отечеству.  И ничто не может мне
быть милее,  чем дружба со столь могущественным владыкой. Но, сдается мне,
мы  с  тем  же  успехом могли бы  любить друг друга,  если б  его шведское
величество сидел у  себя в  Стокгольме,  а я -  у себя в Замостье,  верно?
Каждому свое,  ему -  Стокгольм, а Замостье - мне! Ну, а Речь Посполитая -
что ж!  Я и впрямь ее люблю,  да только лучше всего, сдается мне, будет ей
не тогда,  когда шведы придут,  а  когда они прочь уберутся.  Так-то!  Что
Замостье могло бы помочь его шведскому величеству одержать победу над Яном
Казимиром -  согласен,  однако же нельзя забывать и про то,  ваша милость,
что присягал я