м.  Войска  разместились в  Голомбе,  в
Кровениках и в Жижине. Рейтары подожгли покинутые хаты, повесили несколько
мужиков,  захваченных с  оружием в  руках,  и нескольких пленных вестовых,
которых тоже приняли за крестьян; а затем, попировав вволю, шведы улеглись
спать я впервые за долгое время спали крепко и спокойно.
     Наутро все проснулись освеженные, и первые их слова были:
     - Чарнецкого больше нет!
     Они  повторяли это  друг другу,  словно желая лишний раз  увериться в
своем счастье.  В  поход вышли весело.  День был ясный,  морозный и сухой.
Лошадиные гривы и  ноздри покрывались инеем.  От  холодного ветра лужи  на
Люблинском тракте замерзли и  дорога стала хорошая.  Войска растянулись по
дороге  чуть  не  на  целую  милю,  чего  раньше  никогда не  делали.  Два
драгунских полка во  главе с  французом Дюбуа пошли в  сторону Консковоли,
Маркушова и Гарбова,  оторвавшись от основных сил. Всего три дня назад это
означало бы  идти  на  верную  смерть,  но  теперь  перед  ними,  устрашая
противника, летела весть о славной победе шведского короля.
     - Нет Чарнецкого! - повторяли между собой солдаты и офицеры.
     Они шли спокойно весь день.  Не слышно было криков в лесной чаще,  из
кустов не летели в них копья, посылаемые невидимой рукой.
     Под вечер,  веселый и довольный,  Карл Густав прибыл в Гарбов. Он уже
готовился отойти ко сну,  когда адъютант доложил ему,  что Ашемберг просит
немедля допустить его к королю.
     Спустя минуту он уже стоял перед королем,  и не один,  а с драгунским
капитаном.  Карл,  обладавший необычайной зоркостью и  такой  же  памятью,
благодаря чему помнил по имени чуть ли не всех своих солдат,  тотчас узнал
капитана.
     - Ну, что нового, Фред? - спросил он. - Дюбуа воротился?
     - Дюбуа убит, - ответил Фред.
     Король нахмурился:  только теперь он заметил,  что капитан бледен как
смерть и одежда на нем изорвана.
     - А драгуны? - спросил он. - Два драгунских полка?
     - Перебиты все до единого. Меня одного живым отпустили.
     Смуглое лицо короля еще больше потемнело;  он  откинул за уши локоны,
спадавшие на лоб.
     - Кто это сделал?
     - Чарнецкий!
     Карл Густав,  онемев от изумления, посмотрел на Ашемберга, а тот лишь
утвердительно закивал головой,  словно  повторяя:  «Чарнецкий!  Чарнецкий!
Чарнецкий!»
     - Просто не  верится,  -  проговорил наконец король.  -  Ты видел его
собственными глазами?
     - Вот  как  вас  вижу,  ваше  королевское величество.  Он  велел  мне
поклониться  вашему  величеству  и  передать,  что  сейчас  намерен  вновь
переправиться через Вислу,  но вскоре вернется и пойдет вслед за нами.  Не
знаю, правду ли он говорил...
     - Ладно! - прервал его король. - А много ли при нем войска?
     - Точно сказать не могу,  но тысячи четыре ратников я сам видел, а за
лесом еще и  конница стояла.  Нас окружили под Красичином,  куда полковник
Дюбуа нарочно свернул с  большака,  так  как  ему донесли,  что там кто-то
есть.  Теперь я думаю, что Чарнецкий умышленно подослал к нам языка, чтобы
заманить нас в ловушку.  Кроме меня,  живым не ушел никто. Мужики добивали
раненых, я просто чудом спасся!
     - Видно,  сам  дьявол помогает этому человеку,  -  проговорил король,
прижимая ладонь ко  лбу.  -  После  такого разгрома снова собрать войско и
грозить преследованием - нет, это не в человеческой власти!
     - Случилось  так,  как  предсказывал  маршал  Виттенберг,  -  заметил
Ашемберг.
     Тут король потерял власть над собой.
     - Все вы предсказывать горазды!  -  крикнул он гневно.  -  Только вот
совета дельного от вас не услышишь!
     Ашемберг побледнел и  умолк.  Когда  Карл  был  в  духе,  он  казался
воплощением доброты,  но  беда,  если король нахмурит брови,  -  тогда его
приближенные трепетали от ужаса,  даже самые старые и заслуженные генералы
прятались от него в эти минуты, словно птицы при виде орла.
     Но сейчас он сдержался и продолжал расспрашивать капитана Фреда:
     - А что за войска при Чарнецком, хороши ли?
     - Несколько хоругвей  я  видел  несравненных,  у  них  ведь  отличная
конница.
     - Должно быть,  те  самые,  что  с  такою яростью ударили на  нас под
Голомбом. Видимо, старые полки. Ну, а сам Чарнецкий что - весел, горд?
     - Так  весел,  будто это он  одержал победу под Голомбом.  Да  что им
Голомб,  они про него уже забыли, знай похваляются красичинской победой...
Ваше величество! То, что велел передать вам Чарнецкий, я передал, а теперь
другое:  когда я  уже выезжал,  ко мне приблизился один из военачальников,
могучий старик,  и  сказал,  что  это он  некогда уложил в  рукопашном бою
достославного Густава  Адольфа.  А  потом  и  над  вашим  величеством стал
глумиться, а другие ему вторили. Вот до чего они обнаглели. Провожали меня
руганью и насмешками...
     - Все это пустое!  - возразил король. - Главное - Чарнецкий не разбит
и успел уже собрать войска. Тем поспешнее должны мы продвигаться, чтоб как
можно скорее настигнуть польского Дария.  Вы можете идти, господа. Войскам
объявить,  что полки наши заблудились в болотах и перебиты мужиками. Поход
продолжается!
     Офицеры  ушли,  Карл  Густав  остался один.  Теперь  он  погрузился в
мрачное раздумье.  Неужели он неверно оценил положение? Неужели победа под
Голомбом не принесет ему никакой пользы,  а,  напротив,  лишь разожжет еще
большую ненависть во всей стране?
     Перед  войском  и  генералами Карл  Густав  всегда  держался бодро  и
уверенно,  но  когда наедине с  самим собой он  размышлял об  этой  войне,
которая началась так  легко и  успешно,  а  чем  дальше,  тем  становилась
трудней,  -  его  не  раз  охватывало сомнение.  Все  шло как-то  странно,
необычно.  Карл часто даже не пр