местами пострадали стены.  Страшнее всех
оказалась мощная  кулеврина,  стоявшая с  южной  стороны.  Она  совершенно
оббила  стену,   поотрывала  много  камня  и  кирпича,   и  нетрудно  было
предугадать,  что  если огонь продлится еще  два  дня,  значительная часть
стены обвалится и рухнет.
     Брешь,  которая тогда образуется, не заложишь ни бревнами, ни землей,
ни навозом.  Озабоченным взглядом озирал Кордецкий опустошения, которые он
не в силах был предотвратить.
     Между тем  в  понедельник снова началась пальба,  и  мощная кулеврина
продолжала расширять брешь.  Однако и  шведов ждали беды.  В  тот  день  в
сумерках шведский пушкарь уложил  на  месте  племянника Миллера,  которого
генерал любил,  как родного сына,  которому все хотел завещать:  и имя,  и
воинскую славу,  и  состояние.  Тем  большей ненавистью к  врагам запылало
сердце старого воителя.
     Стена в  южной части дала уже  такие трещины,  что ночью шведы решили
готовиться к  приступу.  Чтобы пехоте легче было  подобраться к  крепости.
Миллер  приказал насыпать в  темноте  до  самого  склона  горы  целый  ряд
небольших шанцев.  Однако ночь выдалась светлая,  и  на  белом ярком снегу
были  видны  движения  врага.  Ясногорские  пушки  рассеивали  землекопов,
сооружавших парапеты из фашин, плетней, корзин и бревен.
     На  рассвете Чарнецкий увидел  готовую  осадную  машину,  которую уже
подкатывали к стенам. Но осажденные без труда разнесли ее орудийным огнем;
при этом было убито столько народу, что день этот защитники крепости могли
бы  назвать днем  победы,  если  бы  не  кулеврина,  которая беспрерывно с
непреодолимой силой разрушала стену.
     На следующий день началась оттепель и такая непроглядная мгла окутала
все  кругом,  что ксендзы приписали это действию злых чар.  Не  разглядеть
было ни военных машин,  ни парапетов, ни осадных работ. Шведы приближались
к самым монастырским стенам.  Когда приор вечером обходил, по обыкновению,
стены, Чарнецкий отвел его в сторону и сказал вполголоса:
     — Плохо дело, преподобный отче. Наша стена выдержит не долее дня.
     — Может,  туман и им помешает стрелять, — заметил ксендз Кордецкий. —
А мы покуда как-нибудь починим стену.
     — Не помешает им туман. Эту кулеврину достаточно раз навести, и она и
в  темноте будет сеять свой  губительный огонь.  А  тут  обломки валятся и
валятся без конца.
     — Будем уповать на господа бога и пресвятую деву.
     — Так-то оно так! Ну, а если бы все-таки сделать вылазку? Людей бы им
побить да загвоздить эту дьявольскую пушку?
     В эту минуту в тумане замаячила чья-то фигура, — это подошел Бабинич.
     — Слышу,  кто говорит, а лиц в трех шагах не разглядишь, — сказал он.
— Добрый вечер, преподобный отче! О чем это вы беседуете?
     — Да вот о кулеврине толкуем. Пан Чарнецкий советует сделать вылазку.
Бесы туман напускают, я уж велел молитвы творить об изгнании их.
     — Отче,  дорогой мой!  — сказал пан Анджей. — С той самой минуты, как
эта кулеврина стала разбивать нам стену,  не выходит она у меня из головы,
и кое-что я уж надумал. Вылазка тут не поможет... Пойдемте, однако, в дом,
я расскажу вам, какой обдумал я замысел.
     — Ну, что ж, — согласился приор, — пойдем ко мне в келью.
     Вскоре они сидели за сосновым столом в убогой келье приора.  Ксендз и
Петр Чарнецкий уставились в молодое лицо Бабинича.
     — Вылазка тут не поможет, — повторил он. — Заметят шведы и отобьют. С
делом один человек должен справиться!
     — Да как же? — спросил Чарнецкий.
     — Должен он  пойти один  и  взорвать кулеврину порохом.  Покуда стоит
такой  туман,  это  можно сделать.  Лучше пойти переодетому.  У  нас  есть
колеты,  похожие  на  шведские.  Не  удастся подобраться к  кулеврине,  он
проскользнет к  шведам и смешается с ними,  ну а коли с той стороны шанца,
откуда торчит жерло кулеврины, не окажется людей, так и вовсе хорошо.
     — Господи, да что же там один человек может сделать?
     — Ему  надо будет только сунуть в  жерло рукав с  порохом да  поджечь
шнур.  Когда порох взорвется, кулеврина разлетится к ч... я хотел сказать:
треснет.
     — Э,  милый,  ну что ты это толкуешь?  Мало,  что ли,  пороху суют ей
каждый божий день в жерло, однако же она не трескается?
     Кмициц рассмеялся и поцеловал ксендза в плечо.
     — Отче, дорогой мой, великое у вас сердце, геройское, святое...
     — Ах, оставь, пожалуйста! — прервал его ксендз.
     — Святое,  —  повторил Кмициц, — но в пушках вы не разбираетесь. Одно
дело,  когда порох сзади взрывается,  —  он выбрасывает тогда ядро,  и вся
сила через жерло уходит вон;  но коль заткнуть жерло да поджечь порох,  то
нет пушки, которая могла бы такое выдержать. Спросите у пана Чарнецкого.
     — Это верно. Любой солдат это знает! — подтвердил Чарнецкий.
     — Так вот,  —  продолжал Кмициц,  — ежели эту кулеврину взорвать, так
все прочие плевка не стоят!
     — Что-то  мне  сдается,  неподходящее это  дело!  —  промолвил ксендз
Кордецкий. — Прежде всего кто за него возьмется?
     — Да есть один такой отчаянный бездельник, — ответил пан Анджей, — но
решительный кавалер, Бабинич по прозванию.
     — Ты? — в один голос крикнули ксендз и Петр Чарнецкий.
     — Э,  преподобный отче, ведь я у тебя на исповеди был и во всех своих
делах покаялся.  Ну  а  среди них были и  почище.  Что же тут сомневаться,
возьмусь ли я за это дело? Разве вы меня не знаете?
     — Да,  он герой,  рыцарь над рыцарями,  клян