потряс воздух,  задребезжали стекла и, вывалившись от сотрясения из рам, с
пронзительным звоном  разбились о  каменный пол;  весь  костел  наполнился
пылью от осыпавшейся штукатурки.
     Тяжелые кулеврины заговорили.
     Начался ураганный огонь,  какого  еще  не  видели  осажденные.  После
окончания службы все бросились на стены и крыши. Прежние штурмы показались
защитникам игрушкой по сравнению с этим яростным пиром огня и железа.
     Орудия  меньшего калибра  вторили осадным.  Летели  огромные пушечные
ядра,  гранаты,  тряпье,  пропитанное смолой,  пылающие факелы  и  канаты.
Двадцатифунтовые ядра  сносили зубцы  стен,  ударяли в  самые стены;  одни
застревали в  них,  другие  пробивали огромные бреши,  отрывая штукатурку,
глину   и   кирпич.   Стены   кругом  монастыря  стали  давать  трещины  и
раскалываться,  а  град все новых и  новых ядер грозил вовсе их  обвалить.
Море огня обрушилось на монастырские сооружения.
     На башнях защитники слышали,  как под ногами ходит ходуном крепостная
стена.  Костел  сотрясался  от  беспрестанных залпов;  в  алтарях  кое-где
попадали с подсвечников свечи.
     Потоки воды, которой осажденные заливали начинавшиеся пожары, горящие
факелы, канаты и огнеметные снаряды, соединяясь с дымом и пылью, поднялись
такими густыми облаками пара,  что света не  стало видно.  Начали рушиться
крепостные стены и дома.  В громе залпов и свисте пуль все чаще раздавался
крик: «Горим!» На северной башне были разбиты два колеса у орудия, умолкла
поврежденная  пушка.  Огнеметный  снаряд,  угодив  в  конюшню,  убил  трех
лошадей,  вспыхнул пожар.  Не  только  ядра,  но  и  обломки гранат градом
сыпались на крыши, башни и стены.
     Тотчас  послышались стоны  раненых.  Одним  ударом были  сражены трое
юношей, звавшихся Янами. Защитники, носившие то же имя, пришли в смятение;
все же отпор был дан врагу, достойный штурма. На стены вышли даже старики,
женщины и дети.  В дыму и огне, под градом пуль солдаты неустрашимо стояли
на стенах и яростно отвечали на вражеский огонь. Одни хватались за колеса,
чтобы  подкатить пушки в  самые опасные места,  другие сталкивали в  бреши
камни, дерево, балки, навоз и землю.
     Женщины с распущенными волосами,  с пылающими лицами, подавали пример
отваги;  люди видели, как они с ведрами воды бегали за скачущими, готовыми
вот-вот взорваться гранатами.  Воодушевление росло с каждой минутой, точно
запах пороха и  дыма,  рев орудий,  шквал огня и железа обладали свойством
усиливать его.  Все действовали без команды,  ибо слова тонули в ужасающем
грохоте. Только песнопения, доносившиеся из костела, заглушали даже голоса
пушек.
     Около полудня огонь затих.  Все вздохнули с облегчением;  но вскоре у
ворот загремел барабан,  и  трубач,  присланный Миллером,  приблизившись к
воротам,  стал  спрашивать,  не  довольно ли  с  отцов,  не  хотят ли  они
немедленно сдаться?  Сам  ксендз Кордецкий ответил,  что  они  подумают до
завтра.  Не успел ответ дойти до Миллера, как шведы снова открыли огонь, и
пальба стала вдвое сильней.
     Время от времени пехота шеренгами подвигалась под огнем к горе, точно
пытаясь пойти на приступ; но, понеся тяжелый урон от пушечного и ружейного
огня,  всякий раз в беспорядке откатывалась к собственным батареям.  И как
морская волна, ударив прибоем о берег и снова отхлынув, оставляет на песке
водоросли,  раковины и  выброшенные пучиной обломки,  так  каждая шведская
волна, отхлынув, оставляла раскиданные по склону трупы.
     Миллер  приказал  вести  огонь  не  по  башням,   а  по  стенам,  где
сопротивление бывает самым слабым.  Кое-где были пробиты бреши, однако они
не были настолько велики, чтобы пехота могла проникнуть в крепость.
     Неожиданно произошло событие, которое помешало штурму.
     День клонился к  вечеру.  Пушкарь одного из  шведских орудий,  стоя с
зажженным фитилем,  собрался уже поднести его к запалу,  когда в грудь ему
угодило монастырское ядро;  прилетело оно не прямо,  а  трижды отскочив от
ледяных  глыб,  лежавших на  валу,  и  поэтому только  отбросило пушкаря с
горящим фитилем шагов на двадцать от орудия.  Но упал он на открытый ящик,
где  еще оставался порох.  Мгновенно раздался ужасающий грохот,  и  облако
дыма окутало шанец.  Когда дым улегся, оказалось, что пять пушкарей убиты,
колеса  орудия поломаны,  уцелевшие солдаты перепуганы насмерть.  Пришлось
немедленно прекратить огонь на шанце,  а  так как густой дым заволок и без
того  потемневшее небо,  пришлось прекратить огонь  и  на  всех  остальных
шанцах.
     На следующий день было воскресенье.
     Лютеранские пасторы совершали в  окопах свое  богослужение,  и  пушки
молчали.  Миллер снова тщетно вопрошал отцов:  не довольно ли с  них?  Ему
ответили, что ничего, выдержат и не такое.
     А  тем  временем в  монастыре осматривали повреждения.  Кроме  потерь
убитыми,  было  обнаружено,  чт