сь богом!  —  воскликнул
Чарнецкий.  И,  обняв Кмицица за шею,  продолжал:  — Дай я поцелую тебя за
одно то, что ты хочешь пойти, дай поцелую!
     — Укажите иное remedium*, и я не пойду, — сказал Кмициц, — но сдается
мне,  справлюсь я  с этим делом.  Вы и про то вспомните,  что я по-немецки
говорю  так,  точно  век  целый  только и  делал,  что  в  Гданске клепкой
торговал.  Это очень много значит,  — ведь стоит мне только переодеться, и
шведам нелегко будет узнать,  что я не из ихнего стана. Но только думается
мне, никто у них там перед пушкой не стоит, потому опасно это, так что они
оглянуться не успеют, как я сделаю свое дело.
     _______________
          * Лекарство, средство (лат.).

     — Пан Чарнецкий, что ты на это скажешь? — неожиданно спросил приор.
     — На сотню разве только один воротится с такого дела,  —  ответил пан
Петр, — но audaces fortuna juvat*.
     _______________
          * Смелому служит счастье (лат.).

     — Бывал я и в худших переделках! — сказал Кмициц. — Ничего со мною не
станется,  я счастливый! Эх, дорогой отче, да и разница ведь какая! Раньше
я ради пустой славы шел на опасное дело, побахвалиться хотел, а теперь иду
во славу пресвятой девы.  Коль и голову придется сложить,  — а не думаю я,
чтоб могло такое статься,  — скажите сами, можно ли пожелать более славной
смерти?
     Ксендз долго молчал.
     — Я бы тебя не пустил,  я бы тебя просил, молил и заклинал не ходить,
— сказал он наконец,  —  когда бы ты только к славе стремился; но ты прав,
дело идет о пресвятой деве, о нашей святой обители, обо всей нашей стране!
Тебя же,  сын  мой,  счастливо ли  ты  воротишься или мученический примешь
венец,  слава ждет, вечное блаженство, вечное спасение. Против воли говорю
я тебе:  иди,  я тебя не держу! Молитвы наши будут с тобою и господь, наша
защита!
     — Тогда и я пойду смелее и с радостью сложу голову!
     — Воротись же,  ратай божий, воротись счастливо, полюбили мы тебя ото
всего сердца.  Пусть же святой Рафал проведет тебя и назад приведет,  чадо
мое возлюбленное, сынок мой!
     — Так  я  тотчас  и  собираться начну,  —  весело сказал пан  Анджей,
обнимая ксендза.  —  Переоденусь в шведский колет, ботфорты надену, пороху
наготовлю, а вы, отче, покуда не творите молитв против бесов, потому туман
шведам нужен, но нужен он и мне.
     — А не хочешь ли ты поисповедаться на дорогу?
     — А как же? Без этого я и не пошел бы, дьяволу легче было бы тогда ко
мне приступиться!
     — Так ты с этого и начни.
     Пан Петр вышел из кельи, а Кмициц опустился на колени у ног ксендза и
покаялся в грехах. Потом, веселый, как птица, ушел собираться.
     Часа через два, уже глухой ночью, он снова постучался в келью приора,
где его ждал и Чарнецкий.
     Пан Петр с приором насилу его признали, такой знаменитый получился из
него швед.  Усы он  закрутил чуть не  под самые глаза и  кончики распушил,
шляпу сбил набекрень и стал прямой рейтарский офицер знатного рода.
     — Право,  завидишь такого, невольно за саблю схватишься! — сказал пан
Петр.
     — Свечу подальше! — крикнул Кмициц. — Я вам покажу одну штуку!
     И  когда  ксендз Кордецкий торопливо отодвинул свечу,  он  положил на
стол рукав длиною в  полторы стопы и  толщиною в руку богатыря,  сшитый из
просмоленного полотна и  туго набитый порохом.  С  одного его конца свисал
длинный шнур, свитый из пакли, пропитанной серой.
     — Ну,  —  сказал он,  —  как  суну я  кулеврине в  пасть это зелье да
подожгу шнурочек, небось брюхо у нее лопнет!
     — Да тут Люцифер и то бы лопнул! — воскликнул Чарнецкий.
     Вспомнив,  однако,  что лучше не  поминать черта,  он хлопнул себя по
губам.
     — Чем же ты подпалишь шнурочек? — спросил ксендз Кордецкий.
     — В  этом-то и  periculum,  потому огонь надо высечь.  Кремень у меня
хороший,  трут сухой,  огниво из  отменной стали;  но ведь шум подниму,  и
шведы могут насторожиться. Шнур они, надеюсь, не погасят, он у пушки уже с
бороды свесится,  его  и  приметить будет нелегко,  да  и  тлеть он  будет
быстро,  а вот за мной могут в погоню удариться,  а я прямо в монастырь не
могу бежать.
     — Почему же не можешь? — спросил ксендз.
     — Убить меня может при взрыве.  Как только я  увижу искорку на шнуре,
мне тотчас надо метнуться в сторону и,  пробежав с полсотни шагов,  упасть
под шанцем на землю. Только после взрыва кинусь я стремглав к монастырю.
     — Боже, боже, сколько опасностей! — поднял к небу глаза приор.
     — Отче,  дорогой,  я так уверен, что ворочусь, что даже тревоги нет в
моей душе,  а  ведь должна бы  она быть.  Все обойдется!  Будьте здоровы и
молитесь, чтобы господь послал мне удачу. Проводите только меня до ворот.
     — Как? Ты уже хочешь идти? — воскликнул Чарнецкий.
     — Не  ждать же  мне,  покуда рассветет или туман рассеется!  Что мне,
жизнь не мила?
     Но  в  ту  ночь Кмициц не  пошел,  так как тьма,  когда они подошли к
воротам,  стала,  как назло,  редеть.  К тому же с той стороны, где стояла
тяжелая кулеврина, доносился какой-то шум.
     На следующее утро осажденные увидели,  что шведы откатили ее на новое
место.
     Видно,  кто-то донес им,  что чуть подальше,  на изгибе,  около южной
башни,  стена очень слаба,  и  они  решили направить огонь в  ту  сторону.
Может,  это  было дело рук само