сидит?
     — Да!  А в трубке клок пакли, пропитанный серой, он-то при выстреле и
загорается.  Граната трубкой должна на землю упасть, чтобы в середину ядра
ее вбить,  тогда огонь дойдет до пороха и разорвет  снаряд.  Много  гранат
падает  и  не  на  трубку,  но это ничего,  — коль огонь дойдет до пороха,
граната все равно взорвется...
     Вдруг Кмициц протянул руку и быстро произнес:
     — Смотри, смотри! Вон туда! Вот тебе и пример!
     — Иисусе Христе!  Дева  Мария!  —  крикнул послушник,  увидев летящую
прямо на них гранату.
     Между  тем  граната шлепнулась на  раскат и,  шипя  и  поднимая пыль,
заскакала  по  мостовой,  а  за  нею  потянулась  струйка  голубого  дыма;
перевернувшись раз,  другой,  граната подкатилась к самой стене,  упала на
кучу мокрого песка, насыпанную до самого палисада, и, совсем потеряв силу,
осталась лежать неподвижно.
     К счастью, она упала трубкой вверх; но клок, видно, не погас, так как
тотчас взвился дым.
     — На землю!  Падай ничком! — закричали испуганные голоса. — На землю!
На землю!
     Но Кмициц в ту же минуту соскользнул по куче песка вниз, молниеносным
движением ухватил трубку,  дернул ее,  вырвал из  очка  и,  подняв руку  с
пылающим клоком, закричал:
     — Вставайте!  Все равно что собаке зубы вырвал!  Сейчас она и мухи не
убьет!
     С  этими словами он ткнул ногой корпус гранаты.  Все замерли,  увидев
этот  геройский подвиг;  некоторое время  никто  слова не  мог  вымолвить,
наконец Чарнецкий крикнул:
     — Безумец!  Ведь если бы  она взорвалась,  ни  синь пороха от тебя не
осталось бы!
     Но пан Анджей разразился таким неподдельным смехом, что зубы блеснули
у него, как у волка.
     — Небось порох остался бы! А разве он нам не нужен? Начинили бы ядра,
и я бы еще после смерти набил шведов!
     — Чтоб тебя громом убило! И где в тебе страх?
     Молодой послушник сложил руки и с немым восторгом смотрел на Кмицица.
Но подвиг рыцаря видел и  ксендз Кордецкий,  который как раз направлялся к
ним.  Он  приблизился,  обеими  руками  обнял  голову пана  Анджея,  затем
благословил его.
     — Такие не  сдадут Ясной Горы!  —  сказал он.  —  Но я  запрещаю тебе
подвергать опасности свою жизнь, она нужна нам. Пальба уже стихает, и враг
уходит с поля битвы;  возьми же эту гранату,  высыпь из нее порох и отнеси
ее богоматери.  Милей будет ей этот дар,  чем все жемчуга и самоцветы, что
ты подарил ей!
     — Отец!  — воскликнул растроганный Кмициц.  — Ну что тут такого! Да я
для пресвятой девы... Нет, слов у меня не хватает! Да я муку, смерть готов
принять! Я не знаю, что готов совершить, только бы послужить ей!
     И слезы блеснули на глазах пана Анджея, а ксендз Кордецкий сказал:
     — Иди же к ней с этими слезами,  покуда они не обсохли! Ниспошлет она
тебе свое благословение, успокоит тебя, утешит, честью и славой увенчает!
     С  этими словами он  взял  пана  Анджея под  руку и  повел в  костел;
Чарнецкий некоторое время смотрел им вслед, а затем сказал:
     — Много видал я на своем веку храбрецов, которые ни во что не ставили
pericula; но этот литвин сущий ч...
     Тут пан Петр ударил себя по губам, чтобы черным словом не обмолвиться
в святыне.


                                 ГЛАВА XV

     Артиллерийская перестрелка не мешала монахам вести переговоры. Святые
отцы  положили всякий раз  прибегать к  ним,  чтобы обмануть неприятеля и,
протянув время,  дождаться какой-нибудь  помощи или  хотя  бы  наступления
суровой зимы.  Миллер же  по-прежнему был  уверен,  что  они  просто хотят
выторговать более выгодные условия.
     Вечером,  после  той  пальбы,  он  снова послал к  монахам полковника
Куклиновского с предложением сдаться. Приор показал Куклиновскому охранную
грамоту и  сразу заставил его замолчать.  Но  у  Миллера был более поздний
приказ короля о занятии Болеславья, Велюня, Кшепиц и Ченстоховы.
     — Отнесите им этот приказ,  —  сказал он полковнику,  — думаю, теперь
они не найдут больше уловок.
     Однако он ошибся.
     Ксендз  Кордецкий заявил,  что  коль  уж  в  приказе  упомянут  город
Ченстохова,  что  ж,  пусть генерал к  вящей своей славе его занимает,  он
может быть уверен,  что никаких препятствий монастырь ему в  том чинить не
станет; но Ченстохова это не Ясная Гора, а она в приказе не упомянута.
     Услышав этот ответ, Миллер понял, что имеет дело с дипломатами, более
искушенными,  чем он:  это ему не хватило разумных доводов,  остались одни
пушки.
     Однако  ночь  еще  длилось перемирие.  Шведы  усердно возводили более
сильные укрепления,  ясногорцы проверяли,  нет  ли  где  повреждений после
вчерашней  пальбы,  и,  к  своему  удивлению,  не  обнаружили их.  Кое-где
обрушились крыши и  стропила,  кое-где  валялись куски сбитой штукатурки —
вот и весь урон. Убитых не было, никто не был даже изувечен. Обходя стены,
ксендз Кордецкий с улыбкою говорил солдатам:
     — Вот видите, не так страшен враг и его бомбарды, как о них говорили.
После богомолья часто бывает больше повреждений. Хранит нас господь бог, и
десница его  нас бережет,  надо только выстоять,  и  мы  узрим еще большие
чудеса!
     Пришло воскресенье,  праздник введения. Служба шла без помех, так как
Миллер ждал  окончательного ответа,  который монахи обещали прислать после
полудня.
     Тем  временем,  памятуя  слова  Писания о  том,  что  израильтяне для
устрашения филистимлян обносили ковчег  вокруг стана,  монахи снова  пошли
крестным ходом со святыми дарами.
     Письмо