ни  отослали во  втором часу,  но  и  на  этот раз сдаться не
согласились,  а  подтвердили лишь ответ,  который был  дан  Куклиновскому:
костел и  монастырь называются,  мол,  Ясной Горой,  а  город Ченстохова к
монастырю не принадлежит.
     «Потому слезно  просим вашу  милость,  —  писал  ксендз Кордецкий,  —
благоволите в  мире  оставить  нашу  братию  и  наш  костел,  сей  престол
господень и обитель пресвятой богородицы,  дабы и впредь возносилась в нем
хвала  богу  и  могли  мы  молить  всемогущего  о  ниспослании  здравия  и
благоденствия всепресветлейшему королю.  А покуда мы, недостойные, принося
вам  нашу  просьбу,  поручаем себя милосердию вашему и  на  доброту вашу и
впредь уповаем...»
     При чтении этого письма присутствовали:  Вжещович,  Садовский,  Горн,
правитель  кшепицкий,   де  Фоссис,   славный  инженер,   наконец,   князь
Гессенский,  человек молодой и  весьма надменный,  который,  хоть и  был в
подчинении у  Миллера,  однако любил показать ему  свое превосходство.  Он
язвительно улыбнулся и повторил с ударением последние слова:
     — «На доброту вашу уповаем»...  Так монахи приговаривают, когда ходят
со сбором на церковь,  генерал.  Я, господа, задам вам один только вопрос:
что монахи лучше делают — просят или стреляют?
     — И верно! — заметил Горн. — За первые дни мы потеряли столько людей,
что и в доброй сече столько не потеряешь!
     — Что до  меня,  —  продолжал князь Гессенский,  —  то  деньги мне не
нужны,  слава тоже,  а ноги в этих хатенках я отморожу. Какая жалость, что
не пошли мы в Пруссию: богатый край, веселый, и города один другого лучше.
     Миллер,  который действовал всегда скоропалительно,  но  был страшным
тугодумом, только в эту минуту понял смысл письма.
     — Монахи смеются над нами, господа! — сказал он, побагровев.
     — Намерения у них такого не было,  но получается,  что так! — ответил
Горн.
     — Тогда к орудиям! Мало им было вчерашнего!
     Приказы вмиг  разлетелись по  всем  шведским линиям.  Шанцы окутались
синим дымом,  монастырь тотчас ответил сильной пальбой. Однако на этот раз
шведские орудия  были  наведены лучше  и  нанесли больший ущерб.  Сыпались
бомбы, чиненные порохом, за которыми тянулась грива пламени. Бросали шведы
и пылающие факелы, и клочья пакли, пропитанной смолою.
     Как порой станицы журавлей,  устав от долгого лёта,  усеивают высокие
холмы, так рои этих огненных посланцев усеивали купол костела и деревянные
крыши строений.  Все,  кто  не  принимал участия в  бою,  кто  не  был при
орудиях,  был на крыше. Одни черпали из колодцев воду, другие поднимали на
веревках ведра, третьи тушили пожар мокрыми ряднами. Кое-где бомбы, пробив
крышу,  падали на чердаки, и дома мгновенно наполнялись запахом гари. Но и
на чердаках стояли защитники с бочками воды. Самые тяжелые бомбы пробивали
даже потолки. Несмотря на нечеловеческие усилия, несмотря на бдительность,
казалось, что пламя рано или поздно охватит весь монастырь. Кучи факелов и
пакли,  сбитых кольями с крыш,  пылали у стен.  Окна трескались от огня, а
женщины и дети, запертые в домах, задыхались от дыма и жара.
     Не  успевали люди погасить одни бомбы,  не  успевала стечь с  кровель
вода, как летели новые тучи пылающих ядер, горящих тряпок, искры бушующего
огня.  Весь  монастырь обняло пламя,  словно небо  разверзлось над  ним  и
тысячи молний обрушились на него; однако он горел, но не сгорал, пылал, но
не обращался в пепел;  мало того,  в этом море огня он запел,  как некогда
отроки в пещи огненной.
     Это  с  башни,  как и  накануне,  под звуки труб полилась песнь.  Для
людей, которые стояли на стенах у орудий и каждую минуту могли думать, что
за спиной у  них все уже пылает и рушится,  эта песнь была как целительный
бальзам:  непрестанно и неустанно возвещала она,  что монастырь стоит, что
костел стоит,  что  огонь  не  победил их  усилий.  Отныне вошло в  обычай
звуками песнопений умерять скорбь  осажденных и  женские уши  ласкать ими,
дабы не слышали они страшных криков разъяренных солдат.
     Но  и  на  шведский стан  эта  песнь и  эта  музыка произвели немалое
впечатление.  Солдаты на  шанцах внимали им сперва с  удивлением,  потом с
суеверным страхом.
     — Как?  —  говорили они между собою.  —  Мы  бросили на этот курятник
столько огня и  железа,  что не  одна могучая твердыня поднялась бы  уже с
пеплом и дымом на воздух, а они себе весело поют и играют? Что за знак?
     — Чары! — отвечали одни.
     — Ядра  не  берут  тамошних стен.  Гранаты катятся с  крыш,  точно мы
караваи хлеба швыряем.  Чары! Чары! — повторяли солдаты. — Ничего хорошего
нас здесь не ждет.
     Начальники  готовы   были   даже   приписать  этим   звукам  какой-то
таинственный смысл.  Лишь некоторые все истолковали иначе,  и  Садовский с
умыслом сказал так, чтобы его услышал Миллер:
     — Видно,  неплохо им  там,  коли так  веселятся.  Ужели зря извели мы
столько пороху...
     — Которого  у  нас  не  так  уж  много  осталось,  —  подхватил князь
Гессенский.
     — Зато вождь у нас Полиорцетес, — прибавил Садовский таким тоном, что
трудно было понять, смеется он над Миллером или хочет польстить ему.
     Но тот решил, видно, что это насмешка, и закусил ус.
     — А  вот  поглядим,  будут ли  они еще петь через час!  —  сказал он,
обращаясь к своему штабу.
     И приказал удвоить огонь.
     Однако  пушкари,  выполняя  приказ,  переусердствовали.  Второпях они
слишком высоко наводили орудия,  и ядра снова стали перелетать. Некоторые,
пронесясь над костелом и монастырем,  долетали до противоположных шведских
шанцев, крушили там насти