тдыха, ни минуты передышки, чтобы вдохнуть
воздух  в  полузадушенную  дымом  грудь,  все  новые  стаи ядер,  и в этом
смятении  пронзительные  голоса  со  всех  концов  крепости,   костела   и
монастыря:
     — Пожар! Воды! Воды!
     — На крыши с баграми! Ряден побольше, ряден!
     На стенах крики разгоряченных сраженьем солдат:
     — Выше орудие! Выше! Между домами! Огонь!
     Около полудня смертный бой разгорелся с новою силой.  Казалось, когда
уляжется дым,  шведы  на  месте  монастыря увидят  лишь  груды  ядерных  и
гранатных осколков.  Известковая пыль  от  оббитых ядрами  стен  уносилась
вверх и,  мешаясь с дымом,  заслоняла свет.  Ксендзы вышли с мощами, чтобы
молитвою рассеять эту завесу, мешавшую защитникам.
     Прерывистым стал  рев  пушек  и  частым,  как  дыханье задохнувшегося
крылатого змея.
     Внезапно  на  башне,  вновь  отстроенной после  прошлогоднего пожара,
раздались  голоса  труб,  величественные звуки  песнопенья.  Они  плыли  с
вершины,  и  слышно их  было  окрест,  слышно повсюду,  даже  на  шведских
батареях. К звукам труб присоединились вскоре человеческие голоса, и среди
рева, свиста и крика, грохота и грома мушкетов полились слова:

                         Пресвятая, преблагая,
                         Богородица Мария!

     Но  тут  взорвалось сразу десятка два  гранат,  и  на  мгновение слух
поражен был треском крыш и стропил,  криком: «Воды!» Но вот снова полилась
песня:

                         Бога-сына, господина,
                         Попроси и пошли
                         Хлебный год, щедрый год.

     Стоя на стене у пушки напротив деревни Ченстоховки,  где была позиция
Миллера  и  откуда  шведы  вели  ураганный огонь,  Кмициц  отстранил менее
искусного пушкаря и начал стрелять сам.
     На дворе стоял ноябрь, и день выдался холодный; но пан Анджей стрелял
так  усердно,  что  вскоре сбросил нагольную лисью  шубу,  сбросил жупан и
остался в одних шароварах и рубахе.
     У  людей,  незнакомых с  войною,  сердца наполнялись отвагой при виде
этого прирожденного солдата,  которому все,  что творилось кругом,  —  рев
пушек,  град пуль,  разрушение и  смерть,  —  казалось такой же  привычной
стихией, как саламандре огонь.
     Он  брови супил,  глаза его горели огнем,  на  щеках рдел румянец,  и
дикой радостью пылало лицо.  Каждую минуту наклонялся он над орудием, весь
поглощенный   наводкой,    весь   охваченный   пылом   сражения,   целился
самозабвенно,  наведя наконец пушку,  кричал:  «Огонь!»  —  и когда Сорока
прикладывал фитиль, бежал на вал поглядеть и кричал оттуда:
     — Наповал! Наповал!
     Орлиным  взором  пронзал он  тучу  дыма  и  пыли;  завидев где-нибудь
сбившиеся в  кучу шляпы или  шлемы,  тотчас крушил и  рассеивал их  метким
огнем, как громом.
     Порою,  когда разрушение было больше обычного,  он разражался смехом.
Ядра пролетали мимо и  над головой,  а он глазом не повел.  Внезапно после
выстрела взбежал на насыпь, впился глазами в даль и крикнул:
     — Мы пушку разбили! Только три теперь ревут!
     До полудня он и духу не перевел.  Пот заливал ему лоб,  от рубахи шел
пар, все лицо было в саже, глаза сверкали.
     Сам Петр Чарнецкий дивился его меткости и в перерывах повторял:
     — Война тебе не внове! Сразу видно! Где это ты так научился?
     В  третьем часу  на  шведской батарее умолкла вторая пушка,  разбитая
метким  выстрелом Кмицица.  Оставшиеся две,  шведы  через  некоторое время
скатили с насыпи. Видно, решили, что эту батарею удержать нельзя.
     Кмициц вздохнул с облегчением.
     — Отдохни! — сказал ему Чарнецкий.
     — Ладно! Есть хочу, — ответил рыцарь. — Сорока, дай чего-нибудь!
     Старый вахмистр справился мигом.  Он принес водки в жестяной кружке и
вяленой рыбы.  Кмициц стал с  жадностью есть,  то и  дело поднимая глаза и
глядя, как на ворон, на пролетавшие мимо гранаты.
     А  летело их  много,  и  притом не со стороны деревни Ченстоховки,  а
вовсе с противоположной, это они перелетали через костел и монастырь.
     — Плохи у них пушкари,  слишком высока наводка,  — сказал пан Анджей,
не переставая есть. — Посмотрите, опять перелет, все ядра на нас летят!
     Слушал  его  молодой  послушник,  семнадцатилетний  паренек,  который
только поступил в монастырь.  Он перед этим все подносил ядра и не уходил,
хотя  войну  видел впервые и  от  страха у  него  поджилки тряслись.  Видя
спокойствие Кмицица,  он трепетал от восторга и теперь, услышав эти слова,
невольно прижался к  нему,  точно  желая  найти  защиту  под  крылом столь
могучего рыцаря.
     — Неужто они могут попасть в нас с той стороны? — спросил он.
     — Отчего же нет? — ответил пан Анджей. — Что, милый, испугался?
     — Милостивый пан,  —  дрожа,  ответил послушник,  —  я слыхал, что на
войне страшно, но никак не думал, что может быть так страшно!
     — Ну,  не всякого пуля берет,  а  то бы и людей не осталось на свете,
матери не успели бы народить.
     — Больше всего я  боюсь этих огненных ядер,  этих гранат.  Почему они
рвутся с  таким  треском?  Матерь божия,  спаси и  помилуй!  И  почему так
страшно калечат людей?
     — А я вот растолкую тебе, голубь ты мой, ты сразу и поймешь. Ядро это
железное,  в  середине полое,  начинено порохом.  В  одном  месте  у  него
просверлено очко, а в очке трубка сидит, бумажная, а то и деревянная.
     — Иисусе Назарейский! Трубка