овинциала,  отца Теофиля Броневского,  который в  это  время находился в
Силезии.
     Послы,  отец Бенедикт Ярачевский и  отец Марцелий Томицкий,  вышли из
врат обители;  прочие с бьющимся сердцем ожидали их в трапезной, ибо страх
обнял души иноков,  непривычных к войне,  при мысли о том,  что пробил тот
час и пришла та минута, когда выбирать надлежит им между долгом и гневом и
местью врага.
     Но  не  прошло и  получаса,  как  отцы снова предстали перед советом.
Головы их поникли на грудь, на бледных лицах читалась скорбь. Молча подали
они  ксендзу  Кордецкому новое  письмо  Вжещовича;  тот  принял  письмо  и
прочитал вслух.  Это были восемь пунктов капитуляции,  на которых Вжещович
призывал иноков сдать монастырь.
     Кончив читать,  приор устремил долгий взгляд на собравшихся и наконец
воскликнул торжественным голосом:
     — Во имя отца,  и сына,  и святого духа! Во имя пресвятой богородицы!
На стены, дорогие братья!
     — На стены! На стены! — раздался в трапезной общий клик.
     Через минуту яркое пламя осветило подножие монастыря.  Вжещович отдал
приказ поджечь дома и строения при костеле святой Барбары.  Пожар, охватив
старые дома,  разгорался с  каждой минутой.  Вскоре столбы красного дыма с
яркими языками пламени взвились к  небу.  Наконец,  сплошное зарево обняло
тучи.
     При  свете огня  видны были  отряды конных солдат,  носившихся туда и
сюда.   Начались  обычные  солдатские  бесчинства.   Рейтары  выгоняли  из
коровников скотину,  которая  металась в  испуге,  оглашая  жалобным ревом
окрестности;  овцы,  сбившись в кучу, шли, как слепые, в огонь. Запах гари
разнесся кругом  и  достиг  монастырских стен.  Многие защитники монастыря
впервые видели лик войны,  и  сердца их  застыли от  ужаса при виде людей,
которых гнали и  рубили мечами солдаты,  при  виде женщин,  которых они за
косы волочили по площади. А в кровавом зареве пожара все было видно как на
ладони.   Крики,   даже  отдельные  слова  явственно  долетали  до   слуха
осажденных.
     Еще  молчали  монастырские  пушки,  и  рейтары  поэтому,  соскочив  с
лошадей, подходили к самому подножию горы, потрясая мечами и мушкетами.
     Рослый парень в  желтом рейтарском колете то и  дело подбегал к самой
скале  и,  сложив  ладони у  губ,  бранился и  грозил осажденным,  которые
терпеливо слушали его, стоя у пушек и зажженных фитилей.
     Кмициц стоял с  Чарнецким как  раз  напротив костела святой Барбары и
отлично все видел.  Лицо его побагровело,  глаза горели,  как две пылающих
свечи;  в  руке он держал отменный лук,  полученный в  наследство от отца,
который взял его  у  некоего славного аги  в  бою под Хотимом.  Слушал пан
Анджей угрозы и  брань,  слушал,  но  когда рейтар снова подбежал к  самой
скале и стал неистово что-то кричать, он обратился к Чарнецкому:
     — Ради  Христа!   Он   хулу  изрыгает  на  деву  Марию!   Я   понимаю
по-немецки... Хулу страшную! Нет мочи терпеть!
     И  пан Анджей стал натягивать свой лук;  но  Чарнецкий ударил по нему
рукой.
     — Господь покарает шведа за богохульство,  —  сказал он,  —  а ксендз
Кордецкий не велел нам стрелять, разве только они начнут первыми.
     Не успел он кончить, как рейтар поднес к лицу мушкет, грянул выстрел,
и пуля, не долетев до стен, пропала где-то в расселинах скалы.
     — Теперь можно? — крикнул Кмициц.
     — Можно! — ответил Чарнецкий.
     Кмициц,  как истый воитель, вмиг успокоился. Рейтар, заслонив ладонью
глаза,  следил еще полет своей пули,  а он натянул лук,  провел пальцем по
тетиве так,  что она запела,  как ласточка,  затем высунулся из-за стены и
закричал вороном:
     — Карк! Карк!
     В то же мгновение жалобно просвистела страшная стрела, рейтар выронил
мушкет, поднял обе руки, запрокинул голову и повалился навзничь. Минуту он
кидался,  как рыба,  выброшенная на берег,  и бил ногами землю,  но вскоре
вытянулся и затих.
     — Вот и первый! — сказал Кмициц.
     — Завяжи узелок на перевязи! — сказал пан Петр.
     — Колокольной веревки не хватит на всех, коль позволит бог! — крикнул
пан Анджей.
     Тут  над  трупом склонился другой рейтар,  он  хотел посмотреть,  что
случилось с товарищем,  а может,  и кошелек забрать у него; но просвистела
новая стрела, и он упал на грудь товарища.
     В  ту  же  минуту заревели полевые пушчонки,  которые привез с  собою
Вжещович.  Не мог он сокрушить ими крепость, как не мог и помыслить о том,
чтобы  с  одной только конницей взять ее  штурмом;  однако для  устрашения
монахов приказал палить. Так началась осада Ясной Горы.
     Ксендз  Кордецкий подошел к  Чарнецкому;  с  ним  был  ксендз Доброш,
который в  мирное  время  начальствовал над  монастырской артиллерией и  в
праздники палил из  пушек,  по  какой причине слыл  среди монахов отменным
пушкарем.
     Приор перекрестил пушку и указал на нее ксендзу Доброшу;  тот засучил
рукава и  стал  наводить на  то  место  между двумя домами,  где  носилось
человек двадцать рейтар  и  между  ними  офицер с  рапирой в  руке.  Долго
целился ксендз Доброш,  ибо речь шла об  его пушкарской славе.  Наконец он
взял фитиль и ткнул в запал.
     Гром потряс воздух, и дым окутал все. Однако через минуту его развеял
ветер.  В  пространстве между  домами  не  было  уже  ни  одного всадника.
Неско