ько человек лежало с лошадьми на земле. Остальные рассеялись.
     Монахи стали петь на стенах.  Грохот рушащихся домов у костела святой
Барбары  вторил  их  песне.   Стало  темнеть,   бесчисленные  снопы  искр,
выброшенных вверх при падении балок, взметнулись в воздух.
     Снова  загремели трубы  в  рядах  Вжещовича;  но  отголоски их  стали
удаляться.  Пожар догорал.  Тьма окутала подножие Ясной Горы.  Там  и  тут
раздавалось ржание лошадей,  но все дальше и все слабей. Вжещович отступал
к Кшепицам.
     Ксендз Кордецкий опустился на стене на колени.
     — Дева Мария!  Матерь бога единого!  — произнес он сильным голосом. —
Сотвори чудо,  дабы  тот,  кто  придет после  этого,  с  таким же  позором
удалился и напрасным гневом в душе.
     Когда он  так молился,  тучи внезапно разорвались над его головой,  и
луна  осветила  башни,   стены,  коленопреклоненного  приора  и  пепелище,
оставшееся от домов, сожженных у костела святой Барбары.


                                ГЛАВА XIV

     На следующий день тишина воцарилась у подножия Ясной Горы,  и монахи,
воспользовавшись этим,  еще  усерднее занялись приготовлениями к  обороне.
Люди кончали чинить стены и  куртины,  готовили новые орудия для отражения
штурмов.
     Из Здебова,  Кроводжи, Льготы и Грабовки явилось еще человек двадцать
мужиков,  служивших когда-то в крестьянской пехоте.  Их приняли в гарнизон
крепости и влили в ряды защитников.  Ксендз Кордецкий разрывался на части.
Он  совершал богослужения,  заседал  на  советах,  не  пропускал дневных и
ночных  хоралов,  а  в  перерывах  обходил  стены,  беседовал  с  шляхтой,
крестьянами.  И  при этом лицо и  вся фигура его дышали тем покоем,  какой
бывает разве только у каменных изваяний.  Глядя на его лицо,  побледневшее
от усталости,  можно было подумать,  что он погружен в сладкий легкий сон;
но  тихое смирение и  чуть ли  не  веселость,  светившиеся в  очах,  губы,
шевелившиеся в  молитве,  свидетельствовали о том,  что он и чувствует,  и
мыслит,  и жертву приносит за всех. Эта душа, всеми помыслами устремленная
к  богу,  источала спокойную и  глубокую веру;  полными устами пили все из
этого источника,  и тот, чью душу снедала боль, исцелялся. Там, где белела
его ряса,  прояснялись лица,  улыбались глаза,  и уста повторяли:  «Добрый
отец наш,  утешитель,  заступник, упование наше». Ему целовали руки и край
одежды,  а он улыбался светлой улыбкой и шел дальше, а над ним витали вера
и тишина.
     Но не забывал он и  о земных средствах спасения:  отцы,  заходившие в
его келью,  заставали его если не коленопреклоненным,  то склонившимся над
письмами,  которые он слал во все концы.  Он писал и Виттенбергу, главному
коменданту Кракова,  умоляя пощадить святыню, и Яну Казимиру, прилагавшему
в  Ополе последние усилия,  чтобы спасти неблагодарный народ,  и киевскому
каштеляну, которого шведы держали в Севеже как на цепи, связав его словом,
и Вжещовичу,  и полковнику Садовскому, чеху и лютеранину, который служил у
Миллера и, будучи человеком благородной души, старался отговорить грозного
генерала от нападения на монастырь.
     Два мнения столкнулись на совете у  Миллера.  Вжещович,  разгневанный
сопротивлением,  оказанным ему восьмого ноября, прилагал все усилия, чтобы
склонить генерала к походу,  сулил в добычу несметные сокровища,  твердил,
что во  всем мире есть лишь несколько храмов,  которые могли бы сравниться
богатством  с  Ченстоховским  vel*  Ясногорским  костелом.   Садовский  не
соглашался с ним.
     _______________
          * Или (лат.).

     — Генерал,  —  говорил  он  Миллеру,  —  вам,   покорителю   стольких
славнейших   твердынь,   что   немецкие   города   справедливо  зовут  вас
Полиорцетесом(*),  известно, каких жертв может стоить, сколько потребовать
времени осада даже самой слабой крепости,  если осажденные готовы бороться
не на жизнь, а на смерть.
     — Да будут ли монахи бороться? — спрашивал Миллер.
     — Думаю,  что  будут.  Чем богаче они,  тем упорней будут защищаться,
веря  не  только в  силу  оружия,  но  и  в  святость места,  которое,  по
католическому суеверию,  почитается во  всей этой стране как  inviolatum*.
Вспомним германскую войну. Как часто монахи подавали тогда пример отваги и
стойкости в обороне там,  где надежду теряли даже солдаты.  Так будет и на
сей  раз,  тем  более  что  крепость вовсе не  так  уж  слаба,  как  хочет
представить граф Вейгард.  Она расположена на  скалистой горе,  в  которой
трудно рыть подкопы; стены ее, если они даже не были в исправности, теперь
уж наверно починены, что до запасов оружия, пороху и провианта, то в таком
богатом монастыре они неисчерпаемы. Фанатизм воодушевляет сердца, и...
     _______________
          * Нерушимое, неприкосновенное (лат.).

     — И вы думаете, полковник, что они вынудят меня отступить?
     — Нет, не думаю, но полагаю, что нам придется очень долго простоять у
стен крепости,  придется послать за тяжелыми пушками,  которых у нас здесь