| |
Вспомнив о недавних благодеяниях Вжещовича, очень растрогались иноки.
Были среди них такие, что верили в его благосклонность, думали, что, вняв
его совету, избавятся от бед и скорбей.
Но никто не брал слова, все ждали, что скажет ксендз Кордецкий; он же
молчал минуту времени, только губами шевелил, творя тихую молитву.
— Ужели, — начал он, — истинный друг пришел бы ночной порою и
громовым трубным гласом стал устрашать спящих слуг господних? Ужели пришел
бы он во главе тысяч вооруженных воинов, что стоят ныне у стен обители?
Ведь не приехал же он ни впятером; ни вдесятером, когда бы ждала его как
благодетеля радостная встреча? Что означают сии свирепые полчища, как не
угрозу на тот случай, когда бы мы не пожелали отдать им обитель?
Любезнейшие братья мои, вспомните и то, что нигде враг не держал ни своего
слова, ни клятвы, не соблюдал своих охранных грамот. И у нас королевская
грамота, которую шведы по доброй воле прислали нам, давши твердое
обещание, что никто не будет занимать обители, а ведь вот же стоят они уже
у наших стен, собственную ложь вещая грозными медными звуками. Любезнейшие
братья мои, горе вознесите сердца, дабы осенил вас дух святой, и говорите,
что велит кому совесть и забота о благе святой обители.
Наступило молчание.
Но вот раздался голос Кмицица:
— Слыхал я в Крушине, как спрашивал Лисола: «Казну-то монашескую
небось потрясете?» — на что Вжещович, тот самый, что стоит ныне у стен,
ответствовал: «Пресвятой богородице не нужны талеры в сундуке приора». А
сегодня тот же Вжещович пишет вам, преподобные отцы, что сам понесет все
траты, мало того — ваше приумножит достояние. Подумайте же, чисты ль его
помыслы?
Ксендз Мелецкий, один из старейших иноков, к тому же в прошлом
солдат, ответил на эти слова:
— В бедности мы живем, а злато во славу пресвятой богородицы сияет
пред ее алтарями. Но когда мы снимем его с алтарей, дабы купить
безопасность святой обители, кто поручится нам, что сдержат они слово, что
святотатственной рукою не сорвут дары богомольцев и священные ризы, не
заберут костельную утварь? Можно ли верить лжецам?
— Без провинциала, коему мы повинуемся, мы ничего решить не можем! —
сказал отец Доброш.
А ксендз Томицкий прибавил:
— Не наше это дело война, послушаем же, что скажут нам рыцари, кои
под крыло пресвятой богородицы укрылись в нашей обители.
Тут все взоры обратились на Замойского, самого старшего годами, чином
и званием, он же встал и вот что сказал им:
— Судьба ваша решается, преподобные отцы. Взгляните же, сколь могуч
враг, подумайте, какой отпор можете вы дать ему с вашими силами и
средствами, и поступайте сообразно с вашей волей. Какой же совет можем
дать вам мы, ваши гости? Но коль спрашиваете вы нас, что делать,
ответствую вам: покуда не вынудит к тому необходимость, не помышляйте о
сдаче. Ибо позор это и бесчестье постыдной покорностью покупать у
вероломного врага ненадежный мир. По собственной воле укрылись мы в
обители с женами и детьми, прибегнув под покров пресвятой богородицы, и
положили жить с вами, храня неколебимую верность, а коль будет на то воля
божья, то и умереть вместе. Поистине лучше смерть, нежели позорный плен
или зрелище поруганной святыни! О, наверно, пресвятая богородица,
вдохнувшая в нашу грудь жажду защищать ее от безбожных еретиков,
изрыгающих хулу на господа бога, придет на помощь смиренным стараниям
рабов своих и поддержит справедливое дело защиты!
Умолк мечник серадзский, все же обдумывали его слова, воодушевляясь
их значеньем; а Кмициц, который долго никогда не раздумывал, вскочил с
места и прижал к губам руку старейшего рыцаря.
Ободрились все, увидев добрый знак в этом юношеском порыве, и все
сердца возгорелись желанием защитить обитель. Тут явлен был еще один
добрый знак: за окном внезапно раздался дребезжащий голос костельной
нищенки, старой Констанции, певшей духовный стих:
Напрасно, гусит, нам готовишь могилу,
Напрасно скликаешь бесовскую силу,
Напрасно и ядра ты мечешь и палишь —
Нас не раздавишь!
И пусть басурманы слетятся роями,
И змеи крылами пусть машут над нами,
Ни меч, ни огонь, ни войска не помогут —
Нас не поборют!
— Вот предвозвестие, — сказал ксендз Кордецкий, — ниспосланное нам
богом устами старой нищенки. Будем же защищаться, братья, ибо никогда еще
осажденные не имели такой помощи, какую мы будем иметь!
— С радостью отдадим мы свою жизнь! — воскликнул Петр Чарнецкий.
— Не верить лукавым! Не верить еретикам и католикам, что перешли на
службу сатане! — кричали другие голоса, не давая слово вымолвить тем, кто
хотел возражать.
Положили также послать двоих ксендзов к Вжещовичу, дабы объявить ему,
что врата останутся закрытыми и осажденные будут обороняться, на что дает
им право королевская охранная грамота.
Все же послы должны были просить Вжещовича оставить свое намерение
или, по крайности, отложить на время, пока иноки не испросят соизволения
п
|
|
