малых сих смутит,  и
година возмездия моего  будет в  его  руке.  Коль  не  достигнет он  скоро
своего,  сотворю суд мой над ним и царство ввергну в скорбь,  и будет так,
как  написано:  сеют  смуту,  а  пожинают бедствия и  муки.  Не  токмо сие
королевство посещу,  но города богатые и могущественные, ибо зван голодный
пожрать  достояние  их.  Много  будет  зла  внутреннего и  множиться будут
раздоры.  Глупцы будут царствовать,  мудрецы же и старцы не подымут главы.
Честь и правда падут, поколе не придет тот, кто мольбами смирит гнев мой и
души своей не пощадит ради любви к правде».
     — Вот видишь! — сказал староста.
     — Все  исполняется так,  что  только  слепой  мог  бы  усомниться!  —
воскликнул Кмициц.
     — Потому и шведы не могут быть побеждены, — ответил староста.
     — Поколе не придет тот,  кто души не пощадит ради любви к  правде!  —
воскликнул Кмициц. — Пророчество оставляет нам надежду! Стало быть, не суд
ждет нас, но спасение!
     — Содом был бы пощажен,  когда бы нашлись в нем десять праведников, —
возразил староста,  —  но и столько их не нашлось.  Не найдется и тот, кто
души своей не пощадит ради любви к правде, и пробьет час суда.
     — Пан  староста,  пан староста,  быть этого не  может!  —  воскликнул
Кмициц.
     Не успел староста ответить ему, как дверь отворилась, и в покой вошел
немолодой уже человек в панцире и с мушкетом в руке.
     — Пан Щебжицкий? — удивился староста.
     — Да,  —  ответил вошедший,  —  я услышал,  вельможный пан,  что тебя
осадили разбойники, и поспешил с челядью на помощь.
     — Без  воли  божьей волос  не  упадет с  головы человека,  —  ответил
старик.  —  Меня уже спас от  разбойников этот вот кавалер.  А  ты  откуда
едешь?
     — Из Сохачева.
     — Что нового слышно?
     — Новости одна другой хуже, вельможный пан староста. Новая беда!
     — Что случилось?
     — Воеводства Краковское, Сандомирское, Русское, Люблинское, Белзское,
Волынское и  Киевское сдались Карлу Густаву.  Акт уже подписан и послами и
Карлом.
     Староста покачал головою и обратился к Кмицицу.
     — Вот видишь!  —  сказал он.  — И ты еще надеешься, что найдется тот,
кто души своей не пощадит ради любви к правде.
     Кмициц схватился за волосы.
     — Горе! Горе! — повторял он в беспамятстве.
     А Щебжицкий продолжал:
     — Толкуют,  будто  остатки войск пана  гетмана Потоцкого отказываются
повиноваться ему и  хотят идти к щведам.  Гетман,  опасаясь за свою жизнь,
принужден согласиться.
     — Сеют смуту,  а пожнут бедствия и муки,  —  сказал староста.  —  Кто
хочет покаяться в грехах, тому время!
     Но  Кмициц не мог больше слушать ни пророчества,  ни вести,  он хотел
сесть  поскорей на  коня  и  остудить на  ветру  разгоряченную голову.  Он
вскочил и стал прощаться со старостой.
     — Куда это ты так спешишь? — спросил староста.
     — В Ченстохову, ибо грешник я!
     — Тогда не стану тебя задерживать, хоть и рад бы попотчевать, но дело
это неотложное, ибо суд уже близок.
     Кмициц вышел,  а  вслед за  ним вышла и  девушка,  чтобы вместо отца,
который был уже слаб ногами, проводить гостя.
     — Прощай,  милостивая панна!  — сказал ей Кмициц. — Не знаешь ты, как
желаю я тебе добра!
     — Коль желаешь ты мне добра,  —  ответила ему девушка,  — сослужи мне
службу. Ты едешь в Ченстохову, вот дукат, возьми его, пожалуйста, и закажи
службу богоматери.
     — За кого? — спросил Кмициц.
     Пророчица  потупила  взор,  горе  изобразилось на  ее  лице,  и  щеки
покрылись нежным румянцем;  она  ответила рыцарю тихим  голосом,  подобным
шелесту листьев:
     — За Анджея, да наставит бог его на путь правый!
     Кмициц попятился,  вытаращил глаза и от изумления минуту не мог слова
вымолвить.
     — Раны Христовы!  — воскликнул он наконец.  — Что это за дом? Где это
я?  Одни  пророчества,  веления  и  предсказанья!  Ты,  милостивая  панна,
зовешься  Оленькой  и  даешь на службу за грешного Анджея?  Не простая это
случайность,  перст это божий...  это...  это...  нет,  я ума лишусь! Ради
Христа, я ума лишусь!
     — Что с тобою, милостивый пан?
     Но он схватил вдруг ее руки и стал трясти их.
     — Пророчь же  мне  дальше!  Все  скажи до  конца.  Коли  этот  Анджей
обратится и искупит свою вину,  останется ли Оленька верна ему? Говори же,
отвечай же, я без этого не уеду!
     — Что с тобою, милостивый пан?
     — Останется ли Оленька верна ему? — повторил Кмициц.
     У девушки вдруг покатились слезы из глаз.
     — До последнего вздоха, до смертного часа! — рыдая, ответила она.
     Не  успела она кончить,  как Кмициц повалился ей в  ноги.  Она хотела
бежать, но он не пустил и, целуя ее стопы, повторял:
     — И  я грешный Анджей,  жаждущий обратиться на путь правый.  И у меня
Оленька,  возлюбленная моя. Пусть же твой Анджей обратится на путь правый,
а  моя  Оленька останется верна  мне!  Да  будут пророческими твои  слова!
Бальзам и  надежду влила ты  в  мою  душу!  Да  вознаградит тебя  бог!  Да
вознаградит тебя бог!
     Он бросился вон, сел на коня и уехал.


                                 ГЛАВА XI

     Слова дочери сохачевского старосты исполнили бодрости сердце Кмицица,
три дня не выходили они у  него из головы.  Днем в  седле и  ночью на ложе
думал он о  том,  что случилось,  и всякий раз приходил к заключению,  что
неспроста все это,  что перст это божий,  пророчество, что если он устоит,
если не  собьется с  того пути,  который указала ему Оленька,  то