юдей в веру ложную.  По божию попущению везде
восторжествует зло,  и так будет до той самой поры,  когда ангелы  трубным
гласом возвестят о скончании века.
     Староста откинулся на спинку кресла,  закрыл глаза и продолжал тихим,
таинственным голосом:
     — Сказано в  Писании,  что знамения будут.  Знамения на солнце в виде
меча  и  десницы уже  были.  Боже,  буди  милостив к  нам,  грешным!  Злые
одолевают праведных, ибо побеждает швед и его приспешники. Истинная вера в
упадке,   ибо  возвышаются  лютеране.   Люди!  Ужели  вы  не  видите,  что
приближается dies irae,  dies illa*.  Мне семьдесят лет, и стою я на бреге
Стикса, перевозчика жду и челн... Я прозреваю будущее!
     _______________
          * День гнева, сей день (лат.).

     Староста умолк,  а Кмициц в страхе смотрел на него, ибо мысли старика
показались ему справедливыми и выводы верными, испугался он Страшного суда
и крепко задумался.
     Но староста не глядел на него, взор его был устремлен в пространство.
     — Так как же победить шведов,  —  сказал он в заключение, — когда это
божье попущение,  воля господня, открытая и возвещенная в пророчествах?! В
Ченстохову надо идти, в Ченстохову!
     И он снова умолк.
     Заходило солнце,  косые лучи его,  заглядывая в окна,  преломлялись в
стеклах, оправленных свинцом, и ложились на пол семицветною радугой. Покой
погружался  во  мрак.  Кмицицу  становилось  все  страшней,  минутами  ему
чудилось,  что  стоит только исчезнуть свету,  и  тотчас раздастся трубный
глас ангелов, зовущих на суд.
     — О  каких пророчествах ты  говоришь,  милостивый пан?  —  спросил он
наконец у старосты, ибо молчание показалось ему еще страшнее.
     Вместо ответа староста повернулся к двери,  ведшей в смежный покой, и
позвал:
     — Оленька! Оленька!
     — О, боже! — воскликнул Кмициц. — Кого это ты зовешь?
     В эту минуту он во все верил,  верил и в то,  что его Оленька,  чудом
перенесенная из Кейдан,  явится его взору.  И, забыв обо всем на свете, он
впился глазами в дверь и ждал, затаив дыханье.
     — Оленька! Оленька! — снова позвал староста.
     Дверь отворилась,  и вошла не панна Биллевич,  а тоненькая,  высокая,
красивая девушка,  строгостью и  спокойствием,  разлитым в  лице,  немного
напоминавшая Оленьку.  Она  была  бледна,  быть может,  даже нездорова,  а
может,  напугана недавним нападением и  шла,  потупя взор,  такой  тихой и
легкой стопою, будто несло ее легкое дуновение.
     — Моя дочь,  —  сказал староста. — Сыновей дома нет. Они с краковским
каштеляном при нашем несчастном короле.
     Затем он обратился к дочери:
     — Сперва, моя милая, поблагодари этого храброго кавалера за спасение,
а потом прочти нам пророчество святой Бригитты.
     Девушка поклонилась пану Анджею и  вышла,  а через минуту вернулась с
печатным свитком в  руке и,  встав в  радужной полосе света,  стала читать
голосом звучным и сладостным:
     — Пророчество святой Бригитты:  «Явлю  тебе  сперва пятерых королей и
царства  их:  Густав,  сын  Эрика,  осел  ленивый,  ибо,  оставя  истинное
исповедание веры,  перешел в ложное. Покинув веру апостольскую, утвердил в
королевстве ересь аугсбургскую,  стыд  и  срам  почтя за  славу себе.  Зри
Екклезиаст,  в  коем  о  Соломоне  сказано,  что  посрамил он  славу  свою
идолопоклонством...»
     — Слышишь,  милостивый пан?  —  спросил  староста,  показывая Кмицицу
большой палец левой руки, а остальные держа наготове для счета.
     — Слышу.
     — «Эрик,  сын Густава, волк, — читала девушка, — ненасытною алчностью
навлек на себя ненависть всех людей и брата своего Яна.  Сперва настиг Яна
войною,  заподозрив его в ковах с Даниею и Польшей, и, полонив с супругою,
четыре года держал в подземелье.  Спасенный из узилища, Ян одолел Эрика и,
покровительствуемый изменчивой фортуною,  лишил его короны и вверг навечно
в темницу. Вот непредвиденный случай».
     — Замечай! Это уже второй! — сказал староста.
     Девушка продолжала:
     — «Ян, брат Эрика, гордый орел, трикратно победивший Эрика, датчанина
и  московита.  Сын его Сигизмунд,  избранный на польский престол,  в  чьей
крови обитает храбрость. Слава его потомству!»
     — Уразумел? — спросил староста.
     — Многая лета Яну Казимиру! — воскликнул Кмициц.
     — «Карл, король шведский: овен, ибо, как овны ведут стадо, так он вел
шведов к беззаконию. Он же ополчился на праведных».
     — Это уже четвертый! — прервал чтение староста.
     — «Пятый,  Густав Адольф,  —  читала девушка, — агнец убиенный, но не
невинный, чья кровь была причиною бедствий и смут».
     — Да!  Это  Густав  Адольф,  —  сказал  староста.  —  О  Кристине нет
упоминания,  ибо перечислены одни мужи.  Читай теперь, моя милая, конец, —
это прямо о нынешних временах.
     Девушка прочитала следующие строки:
     — «Шестого явлю тебе:  сушу и море он возмутит и