ей, осердясь, стал браниться.
Однако делать было нечего, пришлось загнать табунок в конюшню. В противном
случае их  бы  тотчас заподозрили в  том,  что  они барышничают только для
виду.
     Тем временем снова вышел офицер и  протянул Кмицицу клочок исписанной
бумаги.
     — Что это? — спросил пан Анджей.
     — Деньги, или то же, что деньги, — квитанция.
     — Где же мне заплатят?
     — На главной квартире.
     — А где главная квартира?
     — В Варшаве, — со злобной улыбкой ответил офицер.
     — Мы  только за  наличные торгуем.  Как же так?  Что же это такое?  —
взвыл старый Кемлич. — Царица небесная!
     Но Кмициц повернулся к старику и грозно на него поглядел.
     — Для меня, — сказал он, — слово коменданта те же деньги, а в Варшаву
мы с охотой поедем,  там у армян можно отменных товаров достать, в Пруссии
нам за эти товары дадут хорошие деньги.
     Когда офицер ушел, пан Анджей сказал в утешение Кемличу:
     — Молчи, шельма! Эти квитанции — самая лучшая грамота, мы с ними и до
Кракова доедем,  всюду будем жаловаться,  что нам не хотят платить.  Легче
сыр из камня выжать,  чем деньги из шведов.  Это-то мне и на руку! Немчура
думает,  что обманул нас,  а сам не знает, какую оказал нам услугу. А тебе
за лошадей я из собственной шкатулки заплачу, чтоб не понес ты убытку.
     Старик  вздохнул с  облегчением и  уже  только по  привычке некоторое
время скулил:
     — Обобрали, разорили, по миру пустили!
     Но пан Анджей рад был,  потому что дорога перед ним была открыта;  он
предвидел,  что и в Варшаве ему не заплатят,  а пожалуй,  и вовсе нигде не
отдадут денег,  так  что можно будет ехать себе вперед и  вперед,  искать,
будто бы  на шведах обиды хоть у  самого ихнего короля,  который стоял под
Краковом и вел осаду прежней польской столицы.
     А  пока  пан  Анджей решил заночевать в  Пшасныше,  чтобы дать  отдых
лошадям и,  не  меняя нового имени,  сменить все  же  худородную кожу.  Он
заметил,  что к  убогому барышнику все относятся с  пренебрежением и  всяк
норовит  напасть на  него,  не  особенно опасаясь,  что  за  бедняка могут
притянуть  к   ответу.   Худородному  и  к  шляхте  побогаче  трудно  было
приступиться, а стало быть, труднее узнать, что у кого на уме.
     Он оделся прилично своему званию и  положению и  направился в  корчму
побеседовать с  шляхетской братией.  Однако не  порадовали пана  Анджея ее
речи.  На  постоялых дворах и  в  шинках шляхта пила за здоровье шведского
короля и  со  шведскими офицерами поднимала чары за его успехи и  смеялась
шуточкам,  которые  они  позволяли  себе  над  королем  Яном  Казимиром  и
Чарнецким.
     Такими подлыми сделал людей страх за свою шкуру и свое добро, что они
униженно заискивали перед захватчиками, наперебой стараясь развеселить их.
В одном только не переходили они границ. Они позволяли смеяться над собою,
над королем,  над гетманами,  над Чарнецким, но не над верой, и когда один
шведский  офицер  заявил,   что  лютеранская  вера  так  же  хороша,   как
католическая,  сидевший рядом с ним молодой шляхтич Грабковский не стерпел
богохульства и  ударил офицера обушком в  висок,  а сам,  воспользовавшись
суматохой, ускользнул из шинка и пропал в толпе.
     Шведы  бросились было  преследовать его;  но  пришли  вести,  которые
отвлекли от шляхтича общее внимание.  Прискакали гонцы с  донесением,  что
Краков сдался,  что Чарнецкий в плену и рухнула последняя преграда на пути
шведского владычества.
     В первую минуту шляхта онемела;  но шведы возликовали и стали кричать
«ура».  В  костеле  Святого  духа,  в  костеле  бернардинов  и  в  недавно
сооруженном пани  Мостовской монастыре бернардинок было  велено  звонить в
колокола.  Пехота и рейтары,  выйдя из пивных и цирюлен, в боевых порядках
явились на рынок и  давай палить из пушек и  мушкетов.  Затем для войска и
горожан выкатили бочонки горелки,  меду и пива, разожгли смоляные бочки, и
пир шел до поздней ночи.  Шведы вытащили из домов горожанок, чтобы плясать
с  ними,  вольничать и  веселиться.  А  в  толпе загулявших солдат кучками
прохаживалась  шляхта,   пила   вместе   с   рейтарами   и   волей-неволей
притворялась, что она тоже рада падению Кракова и поражению Чарнецкого.
     Так  мерзко стало от  этого Кмицицу,  что  он  рано  ушел  к  себе на
квартиру в предместье,  но уснуть не мог.  Жар его снедал,  и душу терзало
сомненье,  не  слишком ли поздно стал он на правый путь,  когда вся страна
уже в руках шведов.  Он начинал думать, что все потеряно и Речь Посполитая
никогда не воскреснет из праха.
     «Это  не  неудачная война,  —  думал  он,  —  которая может кончиться
потерей какой-нибудь провинции,  это  безвозвратная гибель,  ибо  вся Речь
Посполитая с