ей жажде новшеств и перемен  дошла
до  того,  что без сопротивления признала государем захватчика,  только бы
дождаться какой-нибудь перемены,  стыдно было теперь даже жаловаться. Ведь
Карл  Густав  освободил ее от тирана,  ведь она добровольно предала своего
законного монарха и дождалась столь вожделенной перемены.
     Вот  почему даже самые простодушные не  говорили открыто между собой,
что они думают об этой перемене,  зато охотно слушали тех, кто твердил им,
что и  наезды,  и  реквизиции,  и грабежи,  и конфискации лишь временные и
неизбежные onera*,  которые сразу  же  кончатся,  как  только Карл  Густав
утвердится на польском троне.
     _______________
          * Тягости (лат.).

     — Тяжело,  брат,  тяжело,  —  говорил порою шляхтич шляхтичу, — но мы
должны радоваться новому государю.  Могущественный он властелин и  великий
воитель,  усмирит он казаков, турок успокоит и московитов прогонит с наших
границ, и будем мы процветать в союзе со Швецией.
     — Да хоть бы мы и не радовались,  —  отвечал другой шляхтич,  — разве
против такой силы попрешь? С мотыгой на солнце не кинешься!..
     Порою шляхтичи ссылались на новую присягу.  Кмициц негодовал,  слушая
эти разговоры, а однажды, когда какой-то шляхтич вздумал толковать при нем
на постоялом дворе,  что он обязан быть верным тому,  кому принес присягу,
пан Анджей крикнул ему:
     — У тебя,  пан, знать, два языка подвешено: один для истинных присяг,
другой для фальшивых, — ты ведь Яну Казимиру тоже присягал.
     Случилось это неподалеку от Пшасныша,  и  было при этом много шляхты;
все заволновались, услышав эти смелые речи, у одних изобразилось удивление
на лицах, другие покраснели. Наконец самый почтенный шляхтич сказал:
     — Никто тут присяги бывшему королю не  нарушал.  Сам он освободил нас
от нее, потому бежал из нашей страны и не подумал оборонять ее.
     — Чтоб вас бог убил!  — воскликнул Кмициц.  — А сколько раз принужден
был бежать король Локоток(*),  а ведь  воротился  же,  ибо  народ  его  не
оставил,  страх божий был еще в сердцах?  Не Ян Казимир бежал, а продажные
души от него бежали и теперь жалят его,  чтобы обелить себя перед богом  и
людьми!
     — Слишком уж смело ты говоришь,  молодец.  Откуда ты взялся, что нас,
здешних людей,  хочешь  учить  страху божьему?  Смотри,  как  бы  тебя  не
услышали шведы!
     — Коли вам любопытно,  скажу:  я из курфюрстовской Пруссии, подданный
курфюрста. Но родом я поляк, люблю отчизну, и стыдно мне за мой закоснелый
народ.
     Тут шляхта,  позабыв о  гневе,  окружила его и  с  любопытством стала
наперебой расспрашивать:
     — Так ты, пан, из курфюрстовской Пруссии? Ну-ка расскажи нам все, что
знаешь! Как там курфюрст? Не думает спасать нас от ига?
     — От какого ига?  Вы же рады новому господину,  так чего же толковать
об иге! Как постелешь, так и выспишься.
     — Мы рады,  потому нельзя иначе.  Меч висит над нашей головою.  А  ты
рассказывай так, будто мы вовсе не рады.
     — Дайте ему выпить чего-нибудь,  чтоб язык у него развязался.  Говори
смело, среди нас нет изменников.
     — Все вы изменники!  —  крикнул пан Анджей.  — Не хочу я пить с вами,
шведские наймиты!
     С  этими  словами он  вышел  вон,  хлопнув дверью,  а  они  остались,
пристыженные  и  потрясенные;  никто  не  схватился  за  саблю,  никто  не
последовал за Кмицицем, чтобы отплатить за оскорбление.
     Он же двинулся прямо на Пшасныш.  В какой-нибудь версте от города его
окружил шведский патруль и  повел  к  коменданту.  В  патруле было  только
шестеро рейтар и  седьмой —  унтер-офицер,  вот  Сорока и  трое Кемличей и
стали  поглядывать на  них,  как  волки  на  овец,  да  глазами показывать
Кмицицу, — дескать, не стоит ли ими заняться.
     Пана  Анджея это  тоже  очень соблазняло,  тем  более что  неподалеку
протекала Венгерка,  берега которой заросли камышом;  однако он совладал с
собою и позволил шведам спокойно вести себя к коменданту.
     Назвавшись,   он  сказал  коменданту,  что  родом  из  курфюрстовской
Пруссии,  барышник,  каждый год ездит с лошадьми в Соботу. У Кемличей тоже
были  свидетельства,  которые они  раздобыли в  хорошо знакомом им  городе
Ленге, так что комендант, который сам был немец из Пруссии, не стал чинить
им препятствий, только все допытывался, каких лошадей они ведут, и выразил
желание посмотреть их.
     Когда  челядь  Кмицица  пригнала  по   его  требованию  табунок,   он
хорошенько его осмотрел и сказал:
     — Так я  куплю у  тебя лошадей.  У  другого забрал бы  так,  но ты из
Пруссии, и я тебя не обижу.
     Кмициц  растерялся:  продашь  лошадей —  тогда  под  каким  предлогом
продолжать путь,  —  надо,  стало быть, возвращаться в Пруссию. Он заломил
поэтому за  табунок чуть  не  вдвое  больше настоящей цены.  Сверх  всяких
ожиданий офицер не разгневался и не стал торговаться.
     — Ладно!  —  сказал он.  —  Загоняйте лошадей в  конюшню,  а я сейчас
вынесу деньги.
     Кемличи в душе обрадовались; но пан Анд