ановится шведской провинцией.  Мы сами тому виною, а я больше
всех!»
     Жгла его эта мысль,  и совесть его грызла.  Сон бежал с его глаз.  Он
сам  не  знал,   что  делать:   ехать  дальше,  оставаться  на  месте  или
возвращаться назад?  Если собрать ватагу и учинять набеги на шведов —  они
станут преследовать его не как солдата, а как разбойника. Да и на чужой он
теперь стороне,  где его никто не  знает.  Кто пойдет за ним?  На его клич
слетались неустрашимые люди в Литве, когда он сам был славен, а здесь если
кто и  слыхал о  Кмицице,  то почитал его изменником и другом шведов,  а о
Бабиниче, ясное дело, никто и не слыхивал.
     Все напрасно,  и к королю незачем ехать, слишком поздно! И в Подляшье
незачем  ехать,   —   конфедераты  почитают  его  изменником,  и  в  Литву
возвращаться незачем,  ибо  там  властвует Радзивилл,  и  здесь оставаться
незачем,  ибо  нет тут для него никакого дела.  Лучше уж  смерть,  чтоб не
глядеть на свет божий и бежать от угрызений совести!
     Но будет ли лучше на том свете тем,  кто,  нагрешив, ничем не искупил
своей вины и со всем ее бременем предстанет перед судом всевышнего? Кмициц
метался на  своем  ложе,  как  на  ложе  пыток.  Такой  кромешной муки  не
испытывал он даже в лесной хате Кемличей.
     Он кипел здоровьем и силой, готов был на любое дело, душа его рвалась
в бой, а тут все пути были заказаны, — хоть головой об стену бейся. Выхода
нет, нет спасения и нет надежды!
     Прометавшись ночь напролет, он вскочил еще до света, разбудил людей и
тронулся в  путь.  Он ехал в Варшаву,  сам не зная,  зачем и для чего туда
едет.  С  отчаяния он  бежал  бы  в  Сечь;  но  времена были  уже  не  те,
Хмельницкий с  Бутурлиным разбили как  раз под Гродеком великого коронного
гетмана, огнем и мечом опустошая юго-восточные провинции Речи Посполитой и
засылая свои разбойничьи ватаги даже под Люблин.
     По  дороге  в  Пултуск пан  Анджей  повсюду встречал шведские отряды,
сопровождавшие подводы с  припасом,  зерном,  хлебом,  пивом и целые гурты
скотины.  Со стоном и  слезами шли с ними толпы мужиков или мелкой шляхты,
которых таскали с  подводами миль за  двадцать от дому.  Счастлив был тот,
кто  получал  позволение вернуться с  подводой домой,  но  не  всегда  это
случалось:  после  доставки припасов шведы гнали мужиков и  однодворцев на
работы, — чинить крепости, строить сараи и амбары.
     Видел Кмициц и то, что шведы под Пултуском хуже обращаются с народом,
чем в  Пшасныше;  он не мог понять,  в  чем дело,  и  расспрашивал об этом
встречных шляхтичей.
     — Чем ближе к Варшаве,  милостивый пан, — объяснил ему один из них, —
тем больше шведы теснят народ.  Там,  куда они только пришли и  где им еще
может  грозить  опасность,   они  помягче,  сами  оглашают  капитуляции  и
королевские указы против притеснителей;  но там,  где они уже утвердились,
где заняли поблизости без боя какой-нибудь замок,  они тотчас забывают все
свои посулы и никого не щадят, грабят, обижают, обирают, поднимают руку на
костелы,  духовенство и даже на монахинь.  Это все еще ничего, а вот что в
Великой Польше творится — этого никакими словами не опишешь!
     Тут шляхтич стал рассказывать,  что творил жестокий  враг  в  Великой
Польше,  какие  грабежи,  насилия,  убийства совершал,  как ломал пальцы в
курках и каким жестоким подвергал пыткам,  чтобы выведать, где деньги; как
в  самой  Познани  был убит ксендз провинциал(*) Браницкий,  а простой люд
подвергался таким зверским  пыткам,  что  при  одном  воспоминании  волосы
шевелились на голове.
     — Везде так  будет,  —  говорил шляхтич.  —  Божье попущение!  Близок
Страшный суд! Чем дальше, тем хуже, и ниоткуда не видно спасения!
     — Человек я нездешний,  — сказал Кмициц, — но только странно мне: что
же это вы так терпеливо сносите все обиды, хоть сами шляхтичи и рыцари?
     — С чем же нам выступить против них? — воскликнул шляхтич. — С чем? В
их руках замки,  крепости,  пушки,  порох, мушкеты, а у нас даже охотничьи
ружьишки и те отняли. Была еще надежда на пана Чарнецкого, но он в оковах,
а  король в  Силезии,  так кто же может помыслить о том,  чтобы дать отпор
врагу? Руки у нас есть, да в руках нет ничего и вождя нет!
     — И надежды нет! — глухо сказал Кмициц.
     Они   прервали  разговор,   так   как  наехали  на   шведский  отряд,
сопровождавший  подводы,   мелкую   шляхту  и   реквизированную  «добычу».
Удивительное это было зрелище.  На сытых,  как быки,  лошадях, с десятками
гусей  и  кур,  притороченных к  седлам,  ехали в  облаках перьев усатые и
бородатые рейтары,  правой рукой в  бок  упершись и  сбив набекрень шляпы.
Глядя на их воинственные, надменные лица, нетрудно было догадаться, какими
господами чувствуют они себя здесь,  как весело им и вольготно.  А убогая,
порою босая шляхта,  свесив голову на грудь, шагала пешком у своих подвод,
затравленная, испуганная, подгоняемая часто бичом.
     Когда Кмициц увидел  эту  картину,  губы  затряслись  у  него  как  в
лихорадке.
     — Эх,  руки у меня чешутся!  Руки чешутся! Руки чешутся! — твердил он
шляхтичу.
     — Молчи,  пан,  Христом-богом молю! — остановил его тот. — Погубишь и
себя, и меня, и моих деток!
     Случалось,  однако, что взору пана Анджея открывались иные картины. В
отрядах  рейтар  он  замечал порою  кучки  польской шляхты  с  вооруженной
челядью;  ехали они с  песнями,