лавливал дичь,  бортничал да  бобров разводил,
собирались  теперь  по  большим  селеньям,  рассказывали новости  и  совет
держали, как выгнать врага, коли вздумает он показаться в пуще.
     Продвигаясь со своим отрядом вперед, Кмициц не однажды встречал толпы
этих людей в дерюжных рубахах и волчьих,  лисьих или медвежьих шкурах.  Не
однажды преграждали они ему путь на тропах и переходах и спрашивали:
     — Кто такой? Не швед будешь?
     — Нет! — отвечал пан Анджей.
     — Храни тебя бог!
     Пан Анджей с  любопытством смотрел на  этих людей,  которые постоянно
жили в лесном мраке,  чьи лица никогда не опаляло солнце;  он поражался их
росту, смелости взгляда, открытым речам и совсем не мужицкой отваге.
     Кемличи, знавшие их, уверяли пана Анджея, что во всей Речи Посполитой
не  сыщешь лучше стрелков.  Кмициц сам  заметил,  что  все курпы вооружены
отменными немецкими ружьями, которые они выменивали в Пруссии на шкуры. Он
заставлял их показывать,  как они стреляют,  дивился их меткости и думал в
душе:
     «Случись мне отряд собирать, я бы сюда пришел».
     В  самом  Мышинце он  застал их  целые  толпы.  Больше сотни стрелков
постоянно стояло на страже у дома ксендзов,  — они опасались, как бы шведы
первым делом не явились сюда,  потому что остроленковский староста велел в
свое время прорубить в лесах дорогу в Мышинец, чтобы ксендзы, поселившиеся
там, имели «доступ в мир».
     Хмелеводы,   которые  доставляли  свой  товар  в  Пшасныш  знаменитым
тамошним пивоварам и  слыли  поэтому людьми  бывалыми,  рассказывали,  что
Ломжа,  Остроленка и Пшасныш кишат шведами, которые хозяйничают там, как у
себя дома, и собирают с народа подати.
     Кмициц  стал  подговаривать курпов  ударить  на  Остроленку и  начать
войну,  не дожидаясь, пока шведы придут в пущу, и сам предлагал повести их
в бой.  Они очень охотно откликнулись на его призыв, но ксендзы отговорили
их  от этого безумного шага;  велели ждать,  пока не поднимется весь край,
чтобы  преждевременным выступлением не  навлечь  на  себя  жестокую  месть
врага.
     Пан Анджей уехал,  сожалея об утраченной возможности. Одно оставалось
ему утешение: он убедился в том, что стоит только кликнуть клич, и ни Речь
Посполитая, ни король не останутся здесь без защитников.
     «Коли так обстоит дело и в других местах, можно бы и начать!» — думал
он.
     Горячая его натура рвалась в  бой;  но рассудок говорил:  «Одни курпы
шведов  не  одолеют.  Проедешь дальше,  поглядишь,  присмотришься,  а  там
сделаешь, что повелит король».
     И он ехал дальше. Выбравшись из непроходимых дебрей на лесные рубежи,
в места, заселенные гуще, он увидел во всех деревнях необычайное движение.
На  дорогах было полно шляхты,  которая в  бричках,  каретах,  колымагах и
верхами направлялась в ближайшие города и местечки к шведским комендантам,
чтобы  принести  присягу  на  верность новому  монарху.  Тем,  кто  принес
присягу,  шведы  выдавали охранные грамоты.  В  главных  городах земель  и
поветов   оглашали   «капитуляции»,   в   которых   оговаривались  свобода
вероисповедания и привилегии для шляхетского сословия.
     Не   столь   охотно,   сколь  поспешно  ехала  шляхта  приносить  эту
принудительную присягу, ибо упорствующим грозили всяческие кары, главное —
конфискации и грабежи.  Толковали, что людям подозрительным шведы, как и в
Великой Польше,  уже начали ломать пальцы в  курках мушкетов,  со  страхом
уверяли,  будто на тех, кто побогаче, умышленно возводят подозрения, чтобы
ограбить их.
     В  деревнях  было  поэтому  опасно  оставаться,   и  шляхта  побогаче
направлялась  в  города,  чтобы,  находясь  под  непосредственным надзором
шведских  комендантов,  избежать  подозрений  в  кознях  против  шведского
короля.
     Пан  Анджей  прислушивался  к  разговорам  и,  хоть  шляхта  неохотно
вступала в  беседу с  худородным,  все же  понял,  что не только ближайшие
соседи и  знакомые,  но  даже  друзья не  ведут  между  собою  откровенных
разговоров о  шведах и  о  новой власти.  Все  громко жаловались только на
«реквизиции», а жаловаться и впрямь было на что, так как в каждую деревню,
в  каждое  местечко  приходили приказы  комендантов доставить уйму  зерна,
хлеба,  соли,  скотины, денег; эти приказы часто превосходили возможности,
тем более что,  выбрав у людей одни припасы,  шведы требовали других,  а к
тем, кто не платил, присылали карателей, которые взыскивали втройне.
     Да,  миновали старые времена! Всяк тянулся как мог, отрывал кусок ото
рта и давал и платил,  жалуясь и ропща, а в душе думал, что раньше было не
так.  До времени все утешали себя тем,  что вот кончится война, кончатся и
реквизиции.  Такие посулы давали и шведы.  Они твердили,  что,  как только
король покорит всю страну, он тотчас начнет по-отечески править народом.
     Шляхте, которая изменила своему королю и отчизне,  которая еще совсем
недавно называла тираном добрейшего Яна Казимира,  подозревая его  в  том,
что  он  жаждет  absolutum  dominium,  которая  во  всем  противилась ему,
протестуя на сеймах и сеймиках,  и в св