милость, что ты о нас помнишь. Но не хотим мы злоупотребить ею, и лучше бы
нам воротиться под собственный кров.
     Князь не мог объяснить мечнику всех причин, почему ни за что на свете
не  хочет он выпускать Оленьку из своих рук,  но об одной из них он сказал
ему со всей жестокой откровенностью магната:
     — Коль хочешь счесть это за  милость,  что ж,  тем лучше!  Но я  тебе
скажу,  что это и предосторожность. Ты будешь там заложником, ответишь мне
за всех Биллевичей,  которые, я это хорошо знаю, не из числа моих друзей и
готовы поднять против меня Жмудь,  когда я  уйду в поход.  Посоветуй же им
сидеть здесь смирно,  ничего против шведов не предпринимать, ибо за это вы
мне головой ответите, ты и твоя племянница.
     У мечника, видно, терпение лопнуло, он ответил с живостью:
     — Напрасно  стал  бы  я  ссылаться на  свои  шляхетские права.  Сила,
ясновельможный князь,  на  твоей стороне,  а  мне все едино,  где сидеть в
темнице, — пожалуй, там даже лучше, нежели в Кейданах!
     — Довольно! — грозно сказал князь.
     — Ну что ж,  довольно так довольно!  — ответил мечник. — Но бог даст,
кончатся насилия,  и снова будет царствовать закон.  Короче: не грози мне,
ясновельможный князь, я тебя не боюсь.
     Богуслав, видно,  заметил,  что молнии гнева бороздят лицо  Януша,  и
торопливо приблизился к собеседникам.
     — О чем это вы толкуете? — спросил он, встав между ними.
     — Я сказал пану гетману,  —  сердито ответил мечник,  —  что, по мне,
лучше темница в Таурогах, нежели в Кейданах.
     — Нет в Таурогах темницы, там дом мой, и примут тебя там как родного.
Я знаю, гетман хочет видеть в тебе заложника, но я вижу дорогого гостя.
     — Спасибо, ясновельможный князь, — ответил мечник.
     — Это тебе, милостивый пан, спасибо! Давай чокнемся да выпьем вместе,
ибо дружбу, говорят, надо тотчас полить вином, чтобы не завяла она в самом
зародыше.
     С  этими  словами  Богуслав подвел  мечника  к  столу,  и  они  стали
чокаться, пить да знай подливать.
     Спустя час мечник, покачиваясь, возвращался к себе.
     — Простой пан!  Достойный пан!  — повторял он вполголоса. — Лучше его
днем  с  огнем  не сыщешь!  Золото!  Чистое золото!  Я бы за него жизнь не
пожалел!
     Братья между тем остались одни.  Им надо было поговорить, да и письма
пришли, за которыми к Ганхофу был послан паж.
     — Во всех твоих речах о Кмицице,  —  заговорил Януш, — само собою, ни
слова правды?
     — Само собою,  ни  слова!  И  ты это лучше меня знаешь.  Ну,  каково?
Сознайся, не прав разве был Мазарини? Одним ударом жестоко отомстить врагу
и пробить брешь в этой прелестной крепости! А? Кто еще так сумеет? Вот это
интрига,  достойная первого в мире двора!  Нет, что за жемчужина эта панна
Биллевич,  а как хороша, а как горда, как величава, прямо княжеской крови!
Я думал, ума лишусь!
     — Помни,  ты дал слово!  Помни,  ты погубишь нас, если Кмициц предаст
гласности письма.
     — Какие  брови!  Какой царственный взгляд,  да  тут  невольно станешь
почтительным.  Откуда в  этой  девке  такое  царственное величие?  Видал я
однажды  в   Антверпене  искусно  вышитую  на   гобелене  Диану,   которая
натравливала псов на Актеона. Точь-в-точь она!
     — Смотри,  чтобы Кмициц не  предал гласности письма,  не  то  псы нас
разорвут насмерть.
     — Нет,  это  я  обращу Кмицица в  Актеона и  насмерть затравлю псами.
Дважды я уже разбил его наголову, а нам еще не миновать встретиться!
     Дальнейший разговор прервал паж, который принес письмо.
     Виленский воевода взял письмо в  руки и  перекрестил.  Он  всегда так
делал,  чтобы охранить себя от дурных вестей;  затем,  не вскрывая письма,
стал тщательно его осматривать.
     И вдруг переменился в лице.
     — На печати герб Сапег! — воскликнул он. — Это от витебского воеводы.
     — Вскрывай скорее! — сказал Богуслав.
     Гетман вскрыл письмо и  стал пробегать глазами,  то  и  дело прерывая
чтение возгласами:
     — Он идет в Подляшье!  Спрашивает, нет ли у меня поручений в Тыкоцин!
Глумится надо мною!.. Еще того хуже, ты только послушай, что он пишет: «Ты
хочешь смуты,  ясновельможный князь, хочешь еще одним мечом пронзить грудь
матери-родины?  Тогда приходи в Подляшье,  я жду тебя и верю, что с божьей
помощью собственной рукой покараю твою  гордыню!  Но  коль  есть  в  твоем
сердце жалость к отчизне,  коль совесть в тебе пробудилась, коль сожалеешь
ты о прежних злодеяньях и хочешь искупить  свою  вину,  путь  перед  тобою
открыт. Вместо того чтобы сеять смуту, созови ополчение, подними мужиков и
ударь на шведов,  покуда Понтус ничего не ждет и  в  усыпленье  позабыл  о
бдительности.  Хованский  не станет чинить тебе препон,  ибо до меня дошли
слухи,  что московиты сами замышляют поход на Лифляндию, хоть держат это в
тайне. А буде Хованский вознамерится что-либо предпринять, я сам наложу на
него узду,  и, коль смогу довериться тебе, сам буду всячески помогать тебе
спасти отчизну.  Все в твоих руках,  ясновельможный князь,  есть еще время
стать на путь правый и искупить вину.  Тогда выйд