н отправиться в  Силезию,  похитить Яна Казимира и  живым
или мертвым выдать его шведам...
     Все онемели от ужаса.
     — А когда я с гневом и отвращением отверг его предложение, — закончил
Богуслав,  —  этот медный лоб сказал мне:  «Поеду к Радзеёвскому,  тот мне
щедро золотом заплатит!»
     — Я  не  друг  бывшему королю,  —  сказал Януш,  —  но  когда бы  мне
кто-нибудь сделал такое предложение,  я приказал бы без суда поставить его
к стенке, а напротив — шестерых мушкетеров.
     — В первую минуту и я хотел так поступить,  —  ответил Богуслав, — но
мы говорили один на один,  и как же все стали бы тогда кричать о тиранстве
и  самовольстве  Радзивиллов!  Я  только  припугнул  его,  сказал,  что  и
Радзеёвский,  и шведский король, и даже сам Хмельницкий казнят его за это;
словом,  я  довел этого преступника до  того,  что он  отказался от своего
умысла.
     — Зачем?  Живым не надо было отпускать!  Посадить на кол злодея — вот
чего достоин он! — вскричал Корф.
     Богуслав обратился вдруг к Янушу:
     — Я надеюсь,  что кара его не минует,  и первый предлагаю не дать ему
умереть  своею   смертью;   но   казнить  его   можешь  только  ты   один,
ясновельможный князь, ибо он твой придворный и твой полковник!
     — О,   боже!   Мой  придворный?   Мой  полковник?   Кто  он?  Говори,
ясновельможный князь!
     — Его зовут Кмициц! — сказал Богуслав.
     — Кмициц?! — в ужасе повторили все присутствующие.
     — Это неправда! — крикнула внезапно панна Биллевич, вставая с кресла;
грудь ее вздымалась, глаза сверкали гневом.
     Воцарилось  немое   молчание.   Одни   не   успели  еще   опомниться,
ошеломленные страшной новостью,  другие были  потрясены дерзостью девушки,
которая  осмелилась бросить  в  лицо  молодому  князю  обвинение  во  лжи;
россиенский мечник бормотал только:  «Оленька!  Оленька!»  —  а  Богуслав,
изобразив печаль на лице, сказал без гнева:
     — Коли он родич или нареченный жених твой,  милостивая панна,  то мне
жаль, что я рассказал эту новость; но выбрось его из сердца, ибо недостоин
он тебя!
     Минуту еще стояла она,  пылая и  дрожа от  муки и  ужаса;  но  краска
медленно сошла с  ее  лица,  и  оно  снова стало холодным и  бледным;  она
опустилась в кресло и сказала:
     — Прости,  ясновельможный князь!  Зря я  тебе прекословила.  От этого
человека всего можно ждать!
     — Пусть меня  бог  накажет,  коль  чувствую я  что-нибудь еще,  кроме
жалости, — мягко ответил князь Богуслав.
     — Это был нареченный жених панны Александры,  — промолвил князь Януш.
— Я сам их сватал. Человек молодой, горячая голова, натворил тут бог весть
чего.  Я  спасал  его  от суда,  ибо солдат он храбрый.  Знал,  что был он
смутьян и смутьяном останется.  Но чтобы шляхтич дошел до такой низости  —
этого я не ждал даже от него.
     — Злой он был человек, я давно это знал! — сказал Ганхоф.
     — И не остерег меня? Почему же? — с укоризною в голосе спросил Януш.
     — Я боялся,  ясновельможный князь, что ты меня в зависти заподозришь,
— ведь он всегда и во всем был первым.
     — Horribile dictu et auditu*, — сказал Корф.
     _______________
          * Страшно говорить и слушать (лат.).

     — Не будем больше говорить об этом! — воскликнул Богуслав. — Коли вам
тяжело слушать, то каково же панне Биллевич.
     — Ясновельможный князь,  не  обращай  на  меня  внимания,  —  сказала
Оленька, — я все теперь готова выслушать.
     Однако ужин подошел к  концу;  подали воду для рук,  после чего князь
Януш встал первым и подал руку пани Корф, а Богуслав Оленьке.
     — Изменника господь уже наказал,  ибо кто потерял тебя, потерял небо,
— сказал он ей. — Нет и двух часов, как я с тобой познакомился, прелестная
панна,  а  рад бы видеть тебя вечно не в  скорби и  слезах,  а в радости и
счастье!
     — Спасибо, ясновельможный князь! — ответила Оленька.
     Когда дамы ушли, мужчины снова вернулись к столу искать утехи в вине,
и  чары пошли по  кругу.  Князь Богуслав пил до изумления,  потому что был
доволен собой. Князь Януш беседовал с россиенским мечником.
     — Утром я ухожу с войском в Подляшье,  —  сказал он ему.  — В Кейданы
придет шведский гарнизон.  Бог один знает, когда я ворочусь. Ты не можешь,
милостивый пан,  оставаться здесь один  с  девушкой среди солдат,  это  не
прилично. Вы поедете с князем Богуславом в Тауроги, девушка может остаться
там при дворе княгини.
     — Ясновельможный князь!  —  ответил ему россиенский мечник. — Бог дал
нам  собственный угол,  зачем же  нам  уезжать в  чужие края?  Великая это