олотаренко грабят народ,  рыскают по Литве целыми ватагами в одну, а то и
две тысячи сабель. Пусть Хованский усмирит их, не то мы за них возьмемся.
     — Мы и впрямь могли бы взяться за них,  —  заметил Ян Скшетуский, — и
войско наше не своевольничало бы от безделья.
     — Я тоже об этом думаю и еще сегодня пошлю разъезды под Волковыск; но
et  haec  facienda,  et  haec non  omittenda*.  Четвертое послание я  хочу
послать избраннику нашему,  доброму нашему государю,  дабы  утешить его  в
печали,  сказать, что есть еще люди, которые не оставили его, что есть еще
сердца и сабли,  готовые к бою по одному его мановению. Пусть же наш отец,
наша  кровь  ягеллонская,  наш  дорогой  государь,  что  принужден влачить
скитальческую жизнь,  имеет  хоть  это  утешение  на  чужбине...  пусть...
пусть...
     _______________
          * И это дело надо сделать, и того не упустить (лат.).

     Тут Заглоба запнулся, потому что хмель его уже разобрал, и разревелся
наконец,  тронувшись королевскою участью,  а пан Михал тотчас завторил ему
потоньше,   Жендзян  тоже  всхлипнул,  а  может,  только  делал  вид,  что
всхлипывает; Скшетуские, подперев руками головы, сидели в молчании.
     Минуту царила тишина, и вдруг Заглобу прорвало.
     — Что  мне  курфюрст!  —  крикнул он.  —  Коль заключил он  договор с
прусскими городами,  пусть не пляшет и нашим и вашим,  а в бой идет против
шведов,  пусть сделает то, что должен сделать верный ленник, и выступит на
защиту своего государя и благодетеля.
     — Как  знать,  не  встанет ли  он  еще открыто на  сторону шведов,  —
заметил Станислав Скшетуский.
     — Встанет на сторону шведов? Я ему встану! Прусская граница недалеко,
а  у  меня на  первый клич готовы несколько тысяч сабель.  Заглобу ему  не
обмануть! Да не будь я полководец доблестного нашего войска, коль не пойду
зорить его огнем и мечом!  Нет у нас припасу,  не беда! Найдем довольно на
прусских гумнах!
     — Матерь божия!  — воскликнул в восторге Жендзян. — Да ты, вельможный
пан, готов в споре устоять и против коронованных голов!
     — Я ему тотчас напишу: «Ясновельможный пан курфюрст! Довольно хвостом
вертеть!  Довольно хитрить и тянуть волынку!  Выходи против шведов! А нет,
так я в пруссию нагряну! Кончено!» Подать чернила, бумагу, перья! Жендзян,
поедешь с грамотой!
     — Поеду! — сказал арендатор из Вонсоши, обрадованный новым посольским
чином.
     Но  не успели подать Заглобе чернила,  перья и  бумагу,  как на улице
поднялся  крик,  и  толпы  солдат  показались под  окнами.  Одни  кричали:
«Vivat!»  —   другие,  как  татары:  «Аллах!»  Заглоба  вышел  с  друзьями
поглядеть, что случилось.
     Оказалось, везут те самые пушки, о которых говорил Заглоба, и это при
виде их возрадовались сердца солдат.
     Пан Стемпальский, белостокский управитель, подошел к Заглобе.
     — Ясновельможный пан полководец, — обратился он к нему. — С той поры,
как  блаженной памяти  пан  маршал  Великого княжества Литовского приписал
белостокские  имения  к   Тыкоцинскому  замку,   я,   будучи  сих   имений
управителем,  все подати усердно и исправно употреблял на нужды замка, что
реестрами могу  доказать перед всей Речью Посполитой.  Добрых два  десятка
лет трудился я и обеспечил замок порохом, пушками и припасом, долгом своим
почитая каждый грош употребить по  назначению,  как повелел ясновельможный
маршал Великого княжества Литовского.  Но  когда по воле изменчивой судьбы
Тыкоцинский замок стал  в  нашем воеводстве главною опорою врагов отчизны,
спросил я  бога и собственную совесть,  могу ли я и впредь увеличивать его
силу,  не  должен  ли  я  припасы  и  военное снаряжение,  кои  собрал  на
прошлогодние подати, отдать в руки твоей милости...
     — Должен! — с важностью прервал его Заглоба.
     — Об   одном   только   прошу   твою   милость:   при   всем   войске
засвидетельствуй и  квитанцию  выдай  мне,  что  ничего  не  обратил  я  в
собственную пользу,  все сдал в руки Речи Посполитой, которую твоя власть,
ясновельможный пан, достойно здесь представляет.
     Заглоба  кивнул   головой  в   знак   согласия  и   тотчас   принялся
просматривать реестр.
     Оказалось,  что,  кроме шестифунтовых пушек, которые были спрятаны на
чердаках  амбаров,  есть  еще  триста  отменных немецких мушкетов,  двести
московских бердышей для пехоты,  обороны стен и валов и шесть тысяч злотых
деньгами.
     — Деньги мы в войске разделим,  —  сказал Заглоба,  — а вот мушкеты и
бердыши...
     Он огляделся по сторонам.
     — Пан Оскерко,  —  сказал он, — возьмешь их и соберешь пешую хоругвь!
Есть тут у  нас пеших немного из радзивилловских беглецов,  ну,  а  прочих
наберешь из мельников.
     Затем он обратился ко всем присутствующим.
     — Братья!  Есть у нас деньги,  есть пушки, будут пехота и припас. Так
начинаю я свое п