я  себе  только  в  заслугу могу
поставить.   А   что  я  хитростью  какого-нибудь  разбойника  изничтожил,
мятежников,  к примеру, или ту чаровницу, — помнишь, милостивый пан? — так
это тоже не грех,  а и грех, так не мой, а твой, потому хитрости я от тебя
научился.
     — Да ну!  Нет,  вы только поглядите на него!  — воскликнул Заглоба. —
Коль ты  хочешь,  чтобы я  за гробом за грехи твои выл,  так отдай мне при
жизни  их  fructa.  Один  ты  пользуешься богатствами,  которые награбил у
казаков, так из одного тебя за это и шкварки в пекле вытопят!
     — Бог не без милости,  да и неправда это,  будто я один пользуюсь,  я
ведь  сперва  лихих  соседей  тяжбами разорил и  родителей обеспечил,  они
теперь спокойно живут в Жендзянах,  никаких обид не терпят.  Яворских-то я
по миру пустил, ну а сам уж в отдалении потихоньку гоношу деньгу!
     — Так ты уже не живешь в Жендзянах? — спросил Ян Скшетуский.
     — В  Жендзянах по-прежнему живут мои старики,  а  сам я в Вонсоше,  и
грех жаловаться,  не обидел бог.  Но как прослышал я,  что вы в Щучине, не
мог усидеть на месте,  подумал себе:  видно,  снова пора в путь! Коли быть
войне, что ж, пусть будет!
     — Признайся же,  —  сказал  Заглоба,  —  это  ты  из  Вонсоши  бежал,
испугавшись шведов.
     — В Визненской земле еще нету шведов, разве только маленькие разъезды
туда заглядывают, да и то с опаской, потому очень на них мужики злы.
     — Это ты мне хорошую новость привез,  — сказал Володыёвский. — Я ведь
вчера нарочно послал разъезд, чтобы разведать, где шведы стоят, не знал я,
можно ли в Щучине спокойно стоять на постое.  Верно, этот разъезд и привел
тебя сюда?
     — Этот разъезд?  Меня?  Это я его привел, а верней сказать, привез, у
них ведь ни одного человека не осталось, кто бы мог сидеть в седле.
     — Как так?  Что ты болтаешь?  Что с  ними стряслось?  —  встревожился
Володыёвский.
     — Страх как их побили! — объяснил Жендзян.
     — Кто побил?
     — Пан Кмициц.
     Скшетуские и Заглоба даже с лавок повскакали.
     — Кмициц?  Да как он сюда попал? — засыпали они Жендзяна вопросами. —
Неужто  сам  князь  гетман  уже  пришел?  Да  ну  же,  говори скорее,  что
случилось?
     Володыёвский  тем  временем  выбежал  на  улицу,  чтобы  собственными
глазами увидеть, какой урон понесли его люди, и посмотреть их.
     — Что я вам буду рассказывать?  —  ответил Жендзян.  — Лучше подожду,
покуда  пан  Володыёвский воротится,  это  ведь  больше его  касается,  не
повторять же мне два раза одно и то же.
     — Ты видел Кмицица своими глазами? — спрашивал Заглоба.
     — Как вас вот вижу.
     — И говорил с ним?
     — Как же не говорить,  коли мы повстречались с  ним в  корчме «Клич»,
что  недалеко  отсюда,  я  заехал,  чтобы  дать  отдохнуть лошадям,  а  он
остановился на ночлег.  Чуть не час целый мы с ним проговорили,  делать-то
больше было нечего. Я жаловался на шведов, он тоже жаловался.
     — На шведов? Он тоже жаловался на шведов? — спрашивал Скшетуский.
     — Страх как, хоть сам ехал к ним.
     — Много было с ним войска?
     — Да  никакого войска не  было,  всего  несколько слуг,  правда,  при
оружии и с такими свирепыми образинами,  что таких не было,  пожалуй,  и у
тех,  что по  приказу Ирода избивали невинных младенцев.  Выдал он себя за
простого шляхтича-однодворца,  сказал,  будто с  лошадьми на ярмарку едет.
Был у него табунок голов на двадцать, но я что-то ему не поверил: и с виду
человек совсем не простой,  и  смел,  не как барышник,  и перстень дорогой
видел я у него на руке. Да вот он!
     Самоцвет сверкнул перед глазами слушателей,  а Заглоба руками об полы
хлопнул.
     — Успел-таки выцыганить!  —  воскликнул старик.  —  Да  я  бы тебя по
одному этому на другом конце света признал!
     — Нет уж,  позволь,  милостивый пан,  не цыганил я вовсе! Я ведь тоже
шляхтич,  ровня другим,  не цыган, хоть и арендатор, покуда не дал господь
своим именьицем обзавестись.  А  перстень этот дал  мне пан Кмициц в  знак
того,  что правду он мне говорил,  а  что он говорил —  это я вам сейчас в
точности повторю, потому сдается мне, речь идет об наших шкурах.
     — Как так? — спросил Заглоба.
     Но  тут  вошел  Володыёвский,  возмущенный до  крайности,  бледный от
гнева; он швырнул шапку на стол и сказал:
     — Неслыханное дело!  Трое убиты,  Юзву Бутрыма саблей так  полоснули,
что еле дышит!
     — Юзву  Бутрыма?  Да  ведь  это  человек медвежьей силы!  —  изумился
Заглоба.
     — На  глазах у  меня сам  пан  Кмициц его и  полоснул!  —  вмешался в
разговор Жендзян.
     — Довольно с меня этого Кмицица!  — в гневе вскричал Володыёвский.  —
Где бы этот  человек  ни  появился,  всюду  он,  как  чума,  сеет  смерть.
Довольно!  Око за око, зуб за зуб! Но теперь у нас с ним новый счет! Людей
мне  изувечил,  на  добрых  солдат  напал.  Я  ему  это  попомню,  мы  еще
встретимся!
     — Сказать по правде,  не он на них напал,  а  они на него,  он ведь в
самый темный угол забился, чтоб они его не признали, — сказал Жендзян.
     — А ты чем моим помочь,  еще его оправдываешь!  — сердито оборвал его
Володыёвский.
     — Да я по справедливости.  А что до помощи, так мои хотели помочь, да
никак