| |
мне,
пусть с другими полковниками посоветуется, — увидят они, что, собравшись
вместе, будут сильней. Говорю тебе еще раз, гетман уже в пути, а я пану
Володыёвскому не враг.
— Будь у меня от твоей милости знак какой, оно было бы лучше, —
заметил Жендзян.
— Зачем тебе знак?
— Да ведь и пан Володыёвский скорее поверит, что это ты по дружбе
советуешь, верно, подумает он себе, что-то тут есть, коли знак он мне
присылает.
— Что ж, возьми этот перстень, — промолвил Кмициц, — хоть на головах
у людей, которых ты отвезешь пану Володыёвскому, и без того немало моих
знаков осталось.
С этими словами он снял с пальца перстень. Жендзян торопливо взял
перстень и сказал:
— Покорно благодарю, милостивый пан.
Спустя час Жендзян со своими повозками и со слугами, которые
отделались испугом, спокойно направлялся в Щучин, увозя троих убитых и
всех раненых, среди которых был Юзва Бутрым с рассеченным лицом и разбитой
головой. Едучи, поглядывал Жендзян на перстень с камнем, который чудно
переливался на лунном свету, и думал об удивительном и страшном человеке,
который, сделав столько зла конфедератам и столько добра шведам и
Радзивиллу, хотел, однако, спасти конфедератов от неминуемой гибели.
«Советы он от чистого сердца давал, — говорил себе Жендзян. — Всегда
лучше держаться вместе. Но почему он их остерегает? Разве только из добрых
чувств к пану Володыёвскому, который в Биллевичах пощадил его жизнь. Разве
только из добрых чувств! Да, но князю гетману худо может быть от этого!
Удивительный человек: служит Радзивиллу, а сочувствует нашим!.. И едет к
шведам!.. Что-то мне невдомек... — Через минуту он прибавил про себя: —
Щедрый человек! Нельзя только поперек дороги ему становиться».
Так же долго и тщетно ломал себе голову старый Кемлич, пытаясь найти
ответ на вопрос, кому же пан Кмициц служит!
«Едет к королю, а конфедератов бьет, которые стоят за короля. Что бы
это могло значить? И шведам не доверяет, прячется от них... Что-то с нами
будет?»
Не умея найти ответ, он со злостью набросился на сыновей:
— Негодяи! Подохнете без благословения! Ну не могли вы хоть убитых
обшарить?
— Мы боялись! — ответили Косьма и Дамиан.
Один Сорока был доволен и весело трусил за своим полковником.
«Не глядел никто на нас дурным глазом, — думал он, — коль скоро мы их
побили. Любопытно мне, кого же мы теперь будем бить?»
А было ему все равно, кого ни бить, куда ни ехать.
К Кмицицу никто приступиться не смел, ни о чем не смел его
спрашивать: молодой полковник ехал темный, как ночь. Терзался он страшно
оттого, что пришлось побить людей, с которыми он хоть сейчас готов был
стать в один строй. Но если бы он сдался и позволил отвести себя к
Володыёвскому, что бы тот подумал, узнав, что его схватили, когда он под
вымышленным именем пробирался к шведам и грамоты имел к шведским
комендантам?
«Преследуют меня неотступно старые грехи, — говорил себе Кмициц. —
Бежать надо отсюда прочь, ты же, господи, укажи мне путь».
И он стал жарко молиться, отгоняя прочь совесть, которая шептала ему:
«Снова трупы остались у тебя позади, и своих людей, не шведов...» — «Боже,
буди милостив ко мне, грешному! — молился Кмициц. — К своему государю я
еду, там начнется моя служба...»
ГЛАВА V
Остановившись в корчме «Клич», Жендзян не думал заночевать там; от
Вонсоши до Щучина было недалеко, и он хотел только дать отдохнуть лошадям,
особенно тем, которые везли кладь. Когда Кмициц позволил ему продолжать
путь, он не стал терять времени и спустя час, поздней ночью, въезжал уже в
Щучин; ответив на оклик стражи, он расположился прямо на рынке, так как
все дома были заняты солдатами и даже для них не хватило места. Щучин
считался городом, хоть на деле городом не был, — не было еще тут ни валов,
ни ратуши, ни судов, ни школы пиаров(*), сооруженной только при короле Яне
Третьем, да и домов было мало, так, по большей части хатенки; только
потому и назывался он городом, что дома были построены в квадрат и
образовали рыночную площадь, пожалуй, такую же грязную, как и пруд, на
берегу которого он стоял.
Поспав под теплой волчьей епанчой, Жендзян дождался утра и тотчас
направился к Володыёвскому; тот не видал его целую вечность, очень
обрадовался и повел к Скшетуским и Заглобе. Жендзян расплакался при виде
прежнего своего господина, которому столько лет служил верой и правдой, с
которым столько пережил приключений, да и нажил богатство. Не стыдясь
старой службы, он стал целовать руки Яну, повторяя растроганно:
— Мой дорогой пан! Мой дорогой пан! В какое время привелось снова
встретиться!
Все стали жаловаться на тяжелые времена, пока Заглоба наконец не
сказал:
— Но ты, Жендзян, у фортуны всегда за пазухой: смотри ты, паном стал.
Ну не пророчил ли я тебе, ты только вспомни, что коль не повесят тебя,
выбьешься в люди! Ну как же ты теперь?
— Мой дорогой пан, да за что же меня вешать, коль не согрешил я ни
против бога, ни против закона? Служил верно, а коль случалось изменить
кому, так одному разве недругу, чт
|
|
