лишь ли, пан полковник, сказать, что я еще думаю?
     — Дело хочешь сказать,  так говори,  не тяни,  ты,  я  вижу,  человек
дошлый.
     — Коли  грамоты есть,  оно  и  лучше,  можно в  крайности и  показать
шведам,  но коли едешь ты с таким делом, которое в тайне надо хранить, так
лучше грамот не  показывать.  Не  знаю я,  на  имя  они  Бабинича или пана
Кмицица, но показать их — значит погоню навести на след.
     — Это ты в самую точку попал! — воскликнул Кмициц. — Лучше грамоты до
поры, до времени припрятать, коли иначе можно пробиться!
     — Можно,   пан   полковник,   надо  только  мужиком  переодеться  или
худородным  шляхтичем.  Дело  это  простое,  есть  тут  у  меня  кой-какая
одежонка:  и шапки,  и тулупы простые,  какие носит шляхта поплоше. Взявши
табунок  лошадей,  можно  поехать  с  ним  будто  бы  по  ярмаркам,  ну  и
пробираться все  дальше и  дальше,  до  самого Ловича и  Варшавы.  Я,  пан
полковник,  с твоего позволения,  не раз это делал в мирное время и дороги
знаю.  Скоро как раз ярмарка в Соботе, народ туда съезжается издалека. Там
мы узнаем,  в каких городах еще будут ярмарки,  — ведь нам бы только ехать
да  ехать  вперед!  Шведы —  они  тоже  на  худородных меньше смотрят,  на
ярмарках их полно. А спросит нас какой комендант, мы так ему и растолкуем,
ну  а  коль встретим отряд поменьше да  благословят нас  на  то  господь и
пресвятая богородица, так и потоптать можно!
     — А  ну  как  отберут у  нас  лошадей?  Ведь во  время войны это дело
обыкновенное.
     — Либо купят,  либо отберут.  Купят,  так мы поедем в Соботу будто за
лошадьми,  отберут,  так  поднимем шум  и  поедем с  жалобой хоть в  самую
Варшаву и Краков.
     — Хитер же ты!  —  заметил Кмициц.  —  Вижу я,  вы мне пригодитесь. А
заберут шведы табунок, найдется такой, кто заплатит тебе за него.
     — Я  и  без того хотел ехать с  ним в  Элк,  в  Пруссию,  так что все
хорошо,  потому и  нам путь туда лежит.  Из  Элка мы вдоль границы поедем,
потом  повернем прямо  на  Остроленку,  а  оттуда через пущу  подадимся на
Пултуск и Варшаву.
     — Где она, эта Собота?
     — Недалёко от Пёнтка, пан полковник.
     — Смеешься, Кемлич?*
     _______________
          * Собота и пёнтек — по-польски: суббота и пятница.

     — Да разве бы я посмел,  —  ответил старик,  скрестив руки на груди и
склонив голову,  —  это  там  местечки так чудно называются.  Собота,  пан
полковник, за Ловичем, но от Ловича до нее далеконько.
     — И большие ярмарки там?
     — Ну не такие,  как в  Ловиче,  но есть одна в эту пору,  так лошадей
даже из Пруссии пригоняют,  народу съезжается пропасть.  Верно,  и  в этом
году будет не меньше,  потому спокойно там,  шведы всюду хозяйничают, и по
городам стоят ихние гарнизоны. И захотел бы кто пошалить, так не дадут.
     — Тогда сделаем, как ты советуешь! Поедем с лошадьми, а тебе я за них
вперед уплачу, чтоб не понес ты убытку.
     — Спасибо, пан полковник, за заботу.
     — Ты только тулупы приготовь,  чепраки да сабли простые,  мы тотчас и
выедем.  А сынкам да челяди вдолби в голову,  кто я, как зовут меня, что с
лошадьми еду, а вас в помощь нанял. Ступай!
     Когда старик повернулся уходить, пан Анджей еще раз напомнил:
     — И чтоб никто не звал меня ни вельможным паном,  ни начальником,  ни
полковником, а просто паном Бабиничем!
     Кемлич вышел,  и спустя час все уже сидели в седле, готовые тронуться
в дальний путь.
     Кмициц,  переодетый в  серую  свиту  убогого  шляхтича,  в  такую  же
потертую баранью шапку, с лицом, перевязанным, будто после драки в корчме,
стал совершенно неузнаваем: эдакий шляхтишка, что таскается себе с ярмарки
на  ярмарку.  И  люди  были  одеты  примерно  так  же,  вооружены простыми
саблищами и длинными бичами,  чтобы погонять лошадей,  да арканами,  чтобы
ловить их, если разбегутся.
     С  удивлением смотрели  солдаты  на  своего  полковника,  обмениваясь
втихомолку замечаниями.  Уж очень им было диковинно,  что не Кмициц теперь
их полковник,  а Бабинич, что звать его они должны просто паном. Но больше
всех  пожимал плечами и  топорщил усы  старый  Сорока;  не  сводя  глаз  с
грозного полковника, он ворчал Белоусу:
     — «Пан Бабинич»!  Да у меня язык не повернется сказать такое. Разрази
меня гром, коль не буду я звать его по-старому, как по чину положено!
     — Приказ  есть  приказ!  —  возражал  Белоус.  —  Ну  и  изменился же
полковник, страшное дело.
     Не  знали  солдаты,  что  душа  пана  Анджея изменилась так  же,  как
наружность.
     — Трогай! — неожиданно крикнул Бабинич.
     Щелкнули бичи,  всадники окружили сбившийся в  кучу табунок лошадей и
тронулись в путь.


                                 ГЛАВА IV

     Подвигаясь вдоль самой границы между Трокским воеводством и Пруссией,
шли они через необъятные дремучие леса по  тропам,  известным одним только
Кемличам, пока не вступили в пределы Пруссии и не добрались до Лента, или,
как называл его старый Кемлич,  Элка,  где от  шляхты,  которая с  женами,
детьми и пожитками укрылась под рукой курфюрста, узнали последние новости.
     Ленг  живо  напоминал табор,  верней сказать,  шумный сеймик.  Сидя в
корчмах,  шляхта попивала прусское пиво  и  вела между собой разговоры,  а
приезжие нет-нет  да  и  привозили свежие  новости.  Никого ни  о  чем  не
спрашива