разбой, позор для шляхетского звания. Стыдно вам,
бездельники! Не шляхтой вам быть, а мужиками!
     Покраснел при этих словах старый пройдоха.
     — Обижаешь ты  нас,  пан  полковник!  Помним  мы  про  наше  звание и
конокрадством,  как мужики,  не  промышляем.  Мы лошадей по ночам из чужих
конюшен не сводим. Вот с луга угнать табунок или взять в добычу — это дело
другое. Это дело дозволенное, и нет в том по военному времени для шляхтича
ничего зазорного.  А  лошадь на конюшне —  вещь святая,  и сведет ее разве
только цыган,  жид или мужик,  —  не шляхтич!  Мы этим,  пан полковник, не
занимаемся. Но война — это война!
     — Пусть бы и десять войн было, ты можешь брать добычу только в бою, а
ежели ты ее ищешь на большой дороге, разбойник ты!
     — Бог свидетель, ни в чем мы не повинны.
     — Но каши уже тут наварили.  Короче, лучше вам уходить отсюда, потому
рано или поздно не миновать вам веревки.  Поедете со мной,  верною службой
искупите свою вину и  доброе имя воротите.  Беру вас на  службу,  а  там и
пожива будет получше, чем тут на лошадях.
     — Поедем мы  с  твоей милостью,  куда  хочешь,  и  сквозь шведов тебя
проведем,  и  сквозь  разбойников,  потому  утесняют нас  тут,  сказать по
правде, злые люди, — страшное дело. А за что? За что? За нашу бедность, за
одну только нашу бедность! Может сжалится бог над нами и спасет от беды!
     Старый Кемлич невольно потер тут руки, и глаза у него блеснули.
     «Такое тут поднимется,  —  подумал он,  —  весь край будет кипеть,  а
тогда дурак только не попользуется».
     Но Кмициц бросил на него быстрый взгляд.
     — Только не пробуй изменить мне! — грозно сказал он. — Не выдержишь —
один бог спасет тебя от кары!
     — Мы не таковские!  — угрюмо возразил Кемлич. — Накажи меня бог, коли
мог я такое помыслить.
     — Верю!  — сказал после короткого молчания Кмициц. — Измена, она ведь
горше разбоя, ни один разбойник такого не сделает.
     — Что теперь твоя милость прикажет? — спросил Кемлич.
     — Первым делом надо поскорее двоих гонцов послать с письмами.  Нет ли
у тебя расторопных парней?
     — Куда ехать-то надо?
     — Один к пану воеводе поедет,  но самого князя ему видеть не надобно.
Пусть  отдаст  письмо  в  первой  же  княжеской хоругви  и  воротится,  не
дожидаясь ответа.
     — Смолокур поедет, он парень расторопный и бывалый.
     — Ладно.  Второе  письмо  надо  отвезти  в  Подляшье,  разыскать  там
лауданскую хоругвь пана Володыёвского и письмо вручить самому полковнику.
     Старик хитро подмигнул и подумал про себя:
     «Да вы,  я  вижу,  на все стороны,  и  с  конфедератами снюхиваетесь.
Жаркое будет дело, жаркое!»
     Вслух он сказал:
     — Пан полковник,  коли письмо не такое спешное, не отдать ли его кому
по дороге, когда выедем из лесу? Множество шляхты помогает конфедератам, и
всяк охотно отвезет им письмо, а у нас лишний человек останется.
     — Это ты умно рассудил!  — ответил Кмициц. — Оно и лучше, если письмо
доставит человек,  который не  будет знать,  от  кого оно.  А  скоро ли мы
выедем из лесу?
     — Да как твоя милость пожелает.  Можно ехать и все две недели,  можно
выбраться и завтра.
     — Ну об этом после, а теперь слушай меня, пан Кемлич, хорошенько!
     — Словечка не пропущу, пан полковник!
     — Во всей Речи Посполитой,  — сказал Кмициц, — славили меня извергом,
гетманским, а то и просто шведским прислужником. Когда бы знал король, кто
я,  он  бы мог мне не поверить и  презреть мой замысел,  а  намерения мои,
видит бог, чистые! Слушай же, Кемлич!
     — Слушаю, пан полковник!
     — Так вот,  зовут меня не Кмициц,  а Бабинич,  понял? Никто не должен
знать моего настоящего имени. Попробуй только рот раскрой, попробуй только
пикни!  А станут спрашивать, откуда я, скажешь, по дороге пристал ко мне и
не знаешь, а любопытно, так сам, мол, у него спроси.
     — Понимаю, пан полковник.
     — Сыновьям строго-настрого накажи  и  челяди  тоже.  Ремни  станут из
спины резать — зовут меня Бабинич. Вы мне за это головой отвечаете!
     — Слушаюсь,  пан  полковник.  Пойду скажу сыновьям,  этим  негодяям в
голову не  вдолбишь.  Такое мне на  старости утешение.  Наказал господь за
грехи. Да, вот что, пан полковник, позволь слово молвить!
     — Говори смело.
     — Мне сдается,  что лучше ни солдатам, ни челяди не говорить, куда мы
едем.
     — Не скажем.
     — Довольно и того, что они будут знать, что едет не пан Кмициц, а пан
Бабинич. А потом, в такую дорогу едучи, лучше бы утаить твое звание.
     — Как так?
     — Да  ведь шведы важным особам дают грамоты,  а  у  кого грамоты нет,
того тащат к коменданту.
     — У меня есть грамоты!
     Хитрые глаза  Кемлича  удивленно блеснули,  однако,  подумав,  старик
сказал:
     — А не позв