таться! — ответил Кмициц.
     В эту минуту вошли оба сына старика: Косьма и Дамиан, близнецы, дюжие
увальни с огромными головами, поросшими невероятно густыми и жесткими, как
щетина,  волосами,  которые неровными вихрами торчали из-за ушей и по всей
голове свалялись в причудливые космы.  Войдя, они остановились у двери, не
смея сесть в присутствии Кмицица.
     — Мы бревна отвалили, — сказал Дамиан.
     — Ладно,  —  бросил  старый  Кемлич,  —  пойду  принесу  меду.  —  Он
многозначительно  посмотрел  на  сыновей.  —  А  тех  коней  забрали  люди
Золотаренко, — произнес он с ударением.
     И вышел вон.
     Кмициц смотрел на стоявших у двери двоих литвинов, словно вырубленных
наспех топором из колоды, и вдруг спросил:
     — Что вы теперь делаете?
     — Коней угоняем! — хором ответили близнецы.
     — У кого?
     — У кого придется.
     — А больше всего?
     — У людей Золотаренко.
     — Это хорошо, у врага можно брать; но коль вы и у своих берете, то не
шляхта вы, а разбойники. Что с конями делаете?
     — Отец продает в Пруссии.
     — А у шведов не случалось  вам  угонять?  Ведь  тут  где-то  недалеко
шведские гарнизоны? На шведов не хаживали?
     — Хаживали.
     — Стало быть,  на одиночек нападали или на маленькие отряды.  А когда
они отбивались, вы что тогда?
     — Лупили их.
     — Так! Стало быть, лупили! Ну тогда вы на заметке и у Золотаренко и у
шведов. А ведь даром вам это, пожалуй, не пройдет, попадись вы только им в
руки?
     Косьма и Дамиан молчали.
     — Опасный  это  промысел,   не  шляхте,  а  разбойникам  пристало  им
заниматься.  Верно,  не  обошлось дело и  без суда за  какие-нибудь старые
грехи?
     — Да уж что говорить! — ответили Косьма и Дамиан
     — Я так и думал. Вы откуда родом?
     — Здешние мы.
     — Где отец жил раньше?
     — В Боровичке.
     — Он один владел деревенькой?
     — Вместе с Копыстинским.
     — А что сталось с Копыстинским?
     — Зарубили мы его.
     — И, наверно, бежали от суда. Плохо ваше дело, Кемличи, висеть вам на
суку! Палач вам свечку засветит, как пить дать!
     Но тут дверь скрипнула,  и  в избу вошел старик с сулеей меда и двумя
чарками.  Войдя,  он с беспокойством посмотрел на сыновей и на Кмицица,  а
потом сказал:
     — Ступайте завалите погреб.
     Близнецы тотчас  вышли;  старик наполнил одну  чарку,  другую оставил
пустую, ждал, позволит ли ему Кмициц выпить с собой.
     Но Кмициц не мог пить, он даже говорил с трудом, так болела рана.
     — Нейдет мед на рану,  —  сказал,  увидев это, старик, — разве только
самоё залить,  чтобы гной скорее выжечь. Позволь, пан полковник, я осмотрю
ее и перевяжу, — в этом деле я не хуже цирюльника разбираюсь.
     Кмициц согласился; Кемлич снял повязку и тщательно осмотрел рану.
     — Пустое  дело,  царапина!  Пуля  кости не задела,  а все-таки кругом
напухло.
     — Верно, потому и болит.
     — Да ведь и двух дней не прошло. Мать честная! Ведь это кто-то в упор
стрелял, да как близко.
     — Почему ты так думаешь?
     — Порох  не  успел весь  сгореть,  и  дробинки сидят под  кожей,  как
чернушка. Они теперь так и останутся. А к ране надо только хлеба приложить
с паутиной.  Страх как близко кто-то стрелял,  пан полковник, счастье, что
не убил тебя!
     — На роду еще не было мне написано.  Намочи же хлеба с паутиной,  пан
Кемлич,  да приложи поскорее,  поговорить мне надо с тобой,  а тут челюсти
болят.
     Старик  бросил  на  полковника подозрительный взгляд,  в  сердце  его
закралось опасение,  как  бы  разговор снова  не  зашел о  лошадях,  якобы
захваченных казаками;  однако он тотчас засуетился, намочил сперва хлеба в
воде и  размял его,  набрал паутины,  которой в  хате было полно,  и мигом
перевязал Кмицицу рану.
     — Теперь полегчало, — сказал пан Анджей. — Садись же, пан Кемлич.
     — Слушаюсь,  пан  полковник,  —  ответил старик и  присел на  краешек
лавки, беспокойно повернув к Кмицицу седую щетинистую голову.
     Но  Кмициц не  стал ни спрашивать,  ни разговаривать,  он сжал руками
голову и  глубоко задумался.  Затем поднялся с  топчана и заходил по хате;
порой  он  останавливался перед  Кемличем и  смотрел  на  него  рассеянным
взглядом, видно, что-то обдумывал, боролся с самим собою. Так прошло около
получаса; старик все беспокойней ерзал на лавк