вна, а уж отворю и принесу я сам!
     — Да у  тебя,  пан Кемлич,  я  вижу,  погребок укрыт под бревнами?  —
сказал Кмициц.
     — Да разве тут что-нибудь убережешь с этими разбойниками!  —  показал
старик на сыновей. — Они бы отца сожрали. Вы еще здесь?! Ступайте отвалите
бревна. Так-то вы слушаетесь того, кто вас породил?
     Сыновья метнулись опрометью за хату, к кучам нарубленных бревен.
     — Ты, как я вижу, по-прежнему воюешь с сыновьями? — спросил Кмициц.
     — Разве с ними в мире проживешь?  Драться умеют,  добычу брать умеют,
но как дело дойдет до дележа с отцом —  из глотки приходится вырывать свою
часть!  Вот она,  утеха моя!  А парни как туры!  Пожалуй, пан полковник, в
хату,  а то здесь холод пробирает.  Господи боже мой,  такой гость,  такой
гость!  Ведь мы под твоим начальством больше захватили добычи,  чем тут за
целый год!  А теперь вот горе! Одна бедность! Худые времена, и чем дальше,
тем все хуже,  да и  старость не радость!  Пожалуй в  хату,  в убогую нашу
хижинку! Господи, да разве мог я ждать такого гостя!
     Старый  Кемлич  говорил странно торопливым и  жалобным голосом и  все
бросал  по  сторонам  быстрые,  беспокойные взгляды.  Это  был  костистый,
высоченного роста старик, с вечно недовольным, кислым лицом. Глаза у него,
как и у обоих сыновей,  были косые, брови кустистые и такие же усы, из под
которых  торчала уродливо выпяченная нижняя  губа,  которая,  как  у  всех
беззубых  людей,   при  разговоре  поднималась  к  самому  носу.  Старому,
сморщенному лицу странно не  соответствовала крепкая фигура,  выказывавшая
необыкновенную силу и живость.  Движения его были стремительны, точно весь
он  был  на  пружинах;  он  непрестанно вертел головой,  стараясь охватить
глазом все,  что его окружало:  и людей и предметы. По мере того как в нем
просыпался служака,  трепетавший перед бывшим начальником, а быть может, и
привязанный к нему, старик все униженней держался с паном Анджеем.
     Кмициц хорошо знал Кемличей;  отец и  оба  сына служили у  него в  те
времена,  когда он на свой страх вел в  Белоруссии войну с Хованским.  Это
были храбрые солдаты,  столь же  храбрые,  сколь и  жестокие.  Сын  Косьма
некоторое время  был  в  отряде  знаменосцем,  однако  вскоре отказался от
почетного звания,  мешавшего ему брать добычу.  Среди гуляк и игроков,  из
которых состояла ватага Кмицица, днем пропивавших и спускавших все, что за
ночь  ценою  крови  они  захватывали у  врага,  Кемличи  выделялись  своей
страшной алчностью.  Они  усердно собирали добычу и  прятали ее  в  лесах.
Особенно лакомы они были до лошадей,  которых продавали потом в шляхетских
усадьбах и  местечках.  Отец дрался не  хуже сыновей-близнецов,  но  после
каждого боя отнимал у  них самую лучшую долю добычи и при этом жаловался и
скулил,  что они его обижают,  и  стонал,  и  охал,  и грозил им отцовским
проклятием.  Сыновья на  него ворчали;  но были они от природы глуповаты и
позволяли тиранить себя.  Несмотря на постоянные ссоры и споры,  в бою они
яростно,  не щадя жизни, защищали друг друга. Товарищи не любили Кемличей,
и  все  их  боялись,  в  драке они  были  страшны.  Даже  офицеры избегали
связываться с ними.  Один только Кмициц будил в них неописуемый страх,  да
еще  трепетали они  перед Раницким,  когда лицо  его  в  гневе покрывалось
пятнами.  Обоих они  почитали за  высокий род,  ибо  Кмицицы с  давних пор
стояли  у  власти  в  Оршанском  воеводстве,  а  в  жилах  Раницкого текла
сенаторская кровь.
     В отряде ходила молва, будто они накопили несметные богатства, однако
никто толком не  знал,  была ли  в  этом хоть доля правды.  Однажды Кмициц
услал их с несколькими челядинцами и взятым в добычу табуном лошадей,  — и
с той поры они пропали.  Кмициц полагал, что они сложили головы, а солдаты
твердили,  что  они  угнали лошадей,  потому что  для  них это был слишком
большой соблазн.  Теперь,  когда пан Анджей увидел их целых и  невредимых,
услышал ржание в  сарае  подле  хаты,  заметил беспокойство,  сквозившее у
старика в  раболепных изъявлениях радости,  он  подумал,  что солдаты были
правы.
     Войдя с Кемличем в хату,  Кмициц сел на топчан и,  подбочась,  в упор
поглядел на старика.
     — Кемлич, а где же мои кони? — спросил он.
     — О Иисусе, Иисусе сладчайший! — простонал старик. — Люди Золотаренко
забрали их, нас побили, изранили, рассеяли, гнали шестнадцать миль, еле мы
живыми ушли от них.  Ох, пресвятая владычица! Так мы и не смогли найти уже
ни тебя,  пан полковник, ни отряда. Загнали нас суда, в эти леса, на нужду
и голод,  в эту халупу, на эти болота. Ничего, бог милостив, вот и ты, пан
полковник, жив и здоров, хоть, вижу, ранен... Не перевязать ли рану-то, не
приложить ли  трав,  чтобы гной вытянуло.  А  сынки-то  мои пошли отвалить
бревна,  да  так  и  пропали.  Что эти шельмы делают там?  Готовы выломать
дверь, только бы дорваться до меда. Один только голод тут и нужда! Грибами
живем,  но для твоей милости найдется и выпить и закусить...  Отняли у нас
тех коней, забрали. Что об них толковать! И мы лишились службы у тебя, пан
полковник, на старости лет остался я без куска хлеба, разве только ты, пан
полковник, пригреешь и снова примешь на службу.
     — Все может