.
     Вдруг Кмициц остановился перед ним.
     — Пан Кемлич,  —  спросил он,  —  где тут недалёко стоят хоругви, что
подняли мятеж против князя виленского воеводы?
     Старик подозрительно заморгал глазами.
     — Уж не хочешь ли ты, пан полковник, ехать к ним?
     — Ты не спрашивай, а на спрос отвечай.
     — Толковали,  будто одна хоругвь станет на постой в Щучине,  та,  что
недавно прошла туда из Жмуди.
     — Кто толковал?
     — Да люди из хоругви.
     — Кто ее вел?
     — Пан Володыёвский.
     — Так. Кликни мне Сороку!
     Старик вышел и через минуту вернулся с вахмистром.
     — Нашлись письма? — спросил Кмициц.
     — Нет, пан полковник, — ответил Сорока.
     Кмициц щелкнул пальцами.
     — Экая беда!  Экая беда!  Ступай,  Сорока!  Повесить вас мало за  эти
письма. Ступай! Пан Кемлич, нет ли у тебя бумаги?
     — Пожалуй, найдется, — ответил старик.
     — Хоть два листа да перья.
     Старик исчез в дверях кладовой,  которая была,  видно,  складом,  где
хранились  всякие  вещи;  однако  искал  он  долго.  Кмициц  тем  временем
расхаживал по хате.
     — Есть ли письма,  нет ли их,  —  говорил он сам с  собою,  —  про то
гетман не знает и будет опасаться,  как бы я не разгласил их.  Он у меня в
руках, хитрость на хитрость! Припугну его, что пошлю эти письма витебскому
воеводе. Да! Будем надеяться, что этого он побоится.
     Дальнейшие размышления прервал старый Кемлич;  выйдя из кладовой,  он
сказал:
     — Бумаги три листа, а перьев и чернил нет.
     — Нет перьев? А птицы-то есть в лесу? Из ружья бы подстрелить.
     — Ястреб тут у нас подбитый под сараем.
     — Давай крыло, да поживее!
     Таким горячим нетерпением звучал голос Кмицица,  что Кемлич опрометью
бросился вон.  Через минуту он вернулся с ястребиным крылом. Кмициц вырвал
из крыла маховое перо и стал чинить собственным кинжалом.
     — Сойдет!  —  сказал он,  рассматривая перо на свет. — Легче, однако,
головы рубить с плеч, нежели перья чинить! А теперь чернил надо.
     Он отвернул рукав, с силой уколол себя в руку и омочил перо в крови.
     — Ступай, пан Кемлич, — сказал он, — оставь меня.
     Старик вышел из хаты, а пан Анджей тотчас стал писать.


     «Ясновельможный князь,  отныне я  тебе  не  слуга,  ибо  изменникам и
отступникам я  больше служить не  хочу.  А  что поклялся я  на распятии не
оставить тебя,  так господь бог простит мне мой грех,  а и не простит, так
уж  лучше на  том свете терпеть муку кромешную за свою слепоту,  нежели за
явную и  злоумышленную измену отчизне и своему государю.  Ты обманул меня,
ясновельможный князь,  и слепым мечом был я в твоих руках,  всегда готовым
пролить братскую кровь.  На суд божий зову я тебя, пусть господь рассудит,
на чьей стороне была измена,  а на чьей чистые помыслы.  А коли встретимся
мы когда,  то хоть и  могущественны вы и  смертелен может быть ваш укус не
только для одного человека,  но и для всей Речи Посполитой,  а у меня лишь
сабля  в   руке,   но  я  своего  не  забуду  и  буду  преследовать  тебя,
ясновельможный князь, для чего сил придадут мне горе мое и моя обида. А ты
знаешь,  что  я  из  тех,  кто  может отомстить за  обиду и  без надворных
хоругвей,  без  крепостей и  пушек.  Покуда жив я,  будет угрожать вам моя
месть,  и не будете вы знать ни дня, ни часа покоя. Кровь моя, коею пишу я
тебе,  в том порукой.  У меня твои письма, ясновельможный князь, они могут
погубить тебя не только в глазах польского короля, но и шведов, ибо явна в
них измена Речи Посполитой,  как и  то,  что вы и  шведов готовы покинуть,
коль они споткнутся.  Будь вы и  вдвое сильней,  я могу вас погубить,  ибо
подписям и печатям всяк поверит.  Говорю тебе,  ясновельможный князь: буде
волос упадет с головы тех,  кого я люблю и кто остался в Кейданах,  письма
сии  и  документы  я  отошлю  пану  Сапеге,  а  списки  велю  отпечатать и
распространю повсюду.  Выбирай же, ясновельможный князь: либо после войны,
когда мир настанет в Речи Посполитой,  ты отдашь мне Биллевичей,  а я тебе
твои письма,  либо пан Сапега, буде услы