ванского,
принимал участие во  всех набегах,  наскоках и  похищениях и  утвердился в
мысли,  что его господин все может,  что ему все нипочем и  вырвется он из
любой пучины и  ввергнет в нее,  кого ему вздумается.  Кмициц был для него
воплощением величайшей силы и удачи, а теперь вот напал, знать, молодец на
молодца, нет, напал, знать, пан Кмициц на молодца похрабрей и поудачливей.
Как же так? Увез он князя одного, безоружного, был тот в его руках, а ведь
вот ушел,  мало того — самого пана Кмицица сокрушил, солдат его погромил и
так его напугал,  что они бежали в страхе, опасаясь, как бы он не бросился
за ними в погоню.  Диву давался Сорока, просто голову терял, раздумывая об
этом,  —  всего  он  мог  ждать,  но только не того,  что найдется удалец,
который одолеет его господина.
     — Неужто кончилось наше  счастье?  —  ворчал он  про  себя,  озираясь
кругом в изумлении.
     И хоть прежде он,  бывало, с закрытыми глазами шел за Кмицицем в стан
Хованского,  на  его  квартиру,  окруженную  восьмидесятитысячным войском,
теперь при одном воспоминании о  длинноволосом князе с девичьими глазами и
розовым лицом на него нападал суеверный страх. Он сам не знал, что делать.
Его пугала мысль,  что не нынче-завтра придется выехать на большую дорогу,
где их может встретить если не сам страшный князь, то посланная им погоня.
Потому-то и свернул он с дороги в дремучий лес, а теперь хотел переждать в
этой лесной хате, пока погоня не потеряет след и не выбьется из сил.
     Но и это убежище,  уже по другим причинам, казалось ему небезопасным;
надо было решать, что делать: приказав солдатам стать на страже у дверей и
окон хаты, Сорока обратился к смолокуру.
     — Возьми, парень, фонарь и пойдем со мною.
     — Разве что  лучиной придется посветить тебе,  вельможный пан,  нет у
меня фонаря.
     — Что ж, посвети лучиной; спалишь сарай и лошадей — не моя беда!
     На  такое dictum* в  кладовой тотчас нашелся фонарь.  Сорока приказал
парню идти вперед, а сам последовал за ним, сжимая в руке пистолет.
     _______________
          * Слово (лат.).

     — Кто живет в этой хате? — спросил он по дороге.
     — Паны живут.
     — Как звать их?
     — Этого мне говорить не велено.
     — Вижу я, парень, не миновать тебе пули!
     — Вельможный пан,  ну а совру я,  скажу другое какое имя,  — возразил
ему  смолокур,  —  какой тебе от  этого толк,  все едино придется на  веру
принять.
     — И то правда! А много ли их?
     — Старик, два паныча да два челядинца.
     — Что же они, шляхтичи?
     — Само собой.
     — И живут тут?
     — Когда тут, а когда бог их знает где.
     — А лошади откуда?
     — Они и пригоняют, а откуда — бог их знает!
     — Скажи ты  мне по совести,  не промышляют ли твои хозяева на большой
дороге?
     — Да откуда же мне знать,  милостивый пан?  Вижу,  берут лошадей, а у
кого — не моя забота.
     — А что они с ними делают?
     — Иной раз возьмут табунок, голов десять, двенадцать, сколько есть, и
угонят, а куда — я тоже не знаю.
     Ведя  такой  разговор  между  собою,   они  дошли  до  сарая,  откуда
доносилось фырканье лошадей, и вошли внутрь.
     — Свети! — велел парню Сорока.
     Тот  поднял  вверх  фонарь  и  стал  светить.  Сорока  глазом знатока
оглядывал по очереди лошадей,  стоявших в ряд у стены,  и головой качал, и
языком прищелкивал, и ворчал про себя:
     — Как бы покойный пан Зенд обрадовался!.. Вот польские, московские, а
вон немецкий мерин, и та кобыла тоже немецкая!.. Хороши! А чем кормишь их?
     — Чтоб не  соврать,  милостивый пан,  я  две полянки еще весною овсом
засеял.
     — Так твои хозяева еще с весны пригоняют сюда лошадей?
     — Нет, они ко мне челядинца прислали с наказом.
     — Стало быть, ты ихний?
     — Был ихний, покуда они на войну не ушли.
     — На какую войну?
     — Разве я знаю, милостивый пан? Ушли далёко, еще прошлый год, а нынче
летом воротились.
     — Чей же ты теперь?
     — Да ведь леса королевские.
     — А кто посадил тебя тут смолу курить?
     — Королевский  лесничий,   родич  хозяев,  он  тоже  с  ними  лошадей
пригонял, да уехал как-то и больше не воротился.
     — А гости к твоим хозяевам не наезжали?
     — Сюда  никто не  попадет,  кругом болота и  проход только один.  Это
просто чудо, что вы нашли его, ведь не найдешь — и засосет пучина.
     Сорока хотел было сказать,  что  хорошо знает и  лес  и  проход,  но,
поразмыслив, решил умолчать об этом и только спросил:
     — А велик ли лес?
     Парень не понял вопроса.
     — Как?
     — Далёко ль тянется?
     — Э,  да  кто  его  когда прошел:  тут  один  лес  кончается,  другой
начинается, бог его знает, где его нет. Я там не бывал.
     — Ла