но! — сказал Сорока.
     Он велел парню возвращаться и сам направился в хату.
     По дороге раздумывал, как же поступить, и колебался. С одной стороны,
брала его охота,  воспользовавшись отсутствием хозяев,  забрать лошадей  и
бежать  со  всем  табунком.  Ценная  эта  была  бы добыча,  и лошади очень
понравились старому солдату;  однако через минуту  он  победил  искушение.
Взять легко,  а что потом будешь делать?  Кругом болота, проход один — как
ты его найдешь?  Один  раз  счастливый  случай  помог,  а  в  другой  раз,
смотришь,  и  не  поможет.  Идти  по следам нельзя,  — у хозяев,  наверно,
достало ума,  чтобы нарочно  наоставлять  предательских  обманных  следов,
которые  приведут  прямо  в  болотную  пучину.  Сорока хорошо знал повадки
людей, которые промышляют угоном лошадей или берут их в добычу.
     Думал он, думал, да как хлопнет себя по лбу.
     — Экий я дурак! — проворчал он. — Взять парня на аркан, и пусть ведет
на  большую дорогу.  —  При последних словах он внезапно вздрогнул.  —  На
большую дорогу? А там князь, погоня...
     «Табунок голов на пятнадцать,  считай,  потеряли!  —  сказал про себя
старый забияка с таким сожалением, как будто он сам выкормил этих лошадей.
— Одно можно сказать,  — кончилось наше счастье. По доброй ли воле хозяев,
против  ли  их  воли,  придется  сидеть  в  хате,  покуда  пан  Кмициц  не
выздоровеет, а что потом будет — это уж его забота».
     Раздумывая так, вернулся он в хату. Бдительные стражи, хоть и видели,
стоя у двери,  как мерцает вдали во мраке тот самый фонарь, с которым ушли
Сорока и смолокур,  спросили, однако, кто идет, и только тогда впустили их
в  хату.  Сорока приказал солдатам смениться в полночь,  а сам бросился на
топчан рядом с Кмицицем.
     В  хате  стало  тихо,  только сверчки завели свою  привычную песенку,
мышки скреблись в рухляди,  сваленной в кладовой по соседству,  да больной
то и дело просыпался и, видно, бредил в жару.
     — Государь,  прости!.. — долетали до слуха Сороки отрывистые слова. —
Они  изменники!..  Я  открою все  их  тайны...  Речь Посполитая —  красное
сукно... Ладно, князь, ты у меня в руках! Держи его!.. Государь, туда, там
измена!..
     Сорока приподнимался на топчане и  слушал;  но больной,  крикнув раз,
другой, засыпал, а потом снова пробуждался и звал:
     — Оленька! Оленька! Не гневайся!
     Только к  полуночи он совсем успокоился и  крепко уснул.  Сорока тоже
задремал, но вскоре его разбудил тихий стук в дверь.
     Чуткий солдат тотчас открыл глаза, вскочил и вышел из хаты.
     — Что там?
     — Пан вахмистр, смолокур бежал!
     — Ах,  черт  побери!  Он  тотчас приведет сюда разбойников.  Кто  его
стерег?
     — Белоус.
     — Я пошел с ним наших лошадей напоить, — стал оправдываться Белоус, —
велел ему ведро тянуть, а сам держал лошадей...
     — Что ж, он в колодец прыгнул?
     — Нет,  пан  вахмистр,  он  между  бревнами кинулся,  —  их  пропасть
навалено у  колодца,  —  да в ямы,  что остались после корчевки.  Бросил я
лошадей, думаю, хоть и разбегутся они, мы тут других найдем, а сам кинулся
за ним,  да застрял в первой же яме. Ночь, темно, он, дьявол, место знает,
вот и убежал... Чтоб его чума взяла!
     — Наведет он нам сюда этих чертей,  наведет, чтоб его громом убило! —
Вахмистр оборвал речь,  а через минуту сказал: — Не придется нам ложиться,
надо хату до утра стеречь: вот-вот набежит ватага.
     И,  желая подать другим пример,  уселся с  мушкетом в  руке на пороге
хаты;  солдаты,  устроившись подле  него,  то  беседовали  вполголоса,  то
тихонько мурлыкали песенку,  то прислушивались,  не раздастся ли в  лесном
шуме топот копыт и фырканье приближающихся лошадей.
     Ночь была светлая,  лунная,  и лес шумел.  Жизнь кипела в его недрах.
Это была пора течки у  оленей,  и  в  чаще раздавался грозный рык рогачей.
Отголоски его, короткие, хриплые, полные ярости и гнева, слышались кругом,
во всех частях леса,  и в глубине его,  и поближе,  порою совсем рядом,  в
какой-нибудь сотне шагов от хаты.
     — Они,  как придут,  тоже станут реветь, чтобы обмануть нас, — сказал
Белоус.
     — Э,  нынче  ночью  они  не  придут.  Покуда  парень до  них  дойдет,
ободняет! — возразил другой солдат.
     — Днем,  пан вахмистр, надо бы хату обшарить да стены подрыть, — коли
тут разбойники живут, у них и клады должны быть.
     — Нет клада дороже,  чем вон там,  на конюшне, — показал Сорока рукой
на сарай.
     — А не взять ли?
     — Э, дураки! Ведь отсюда выхода нет, кругом одна трясина.
     — А ведь сюда же мы добрались.
     — Бог привел.  Живая душа не пройдет сюда и не выйдет, коль дороги не
знает.