тоявшие в  козлах перед  домами,  возницы запрягали в
телеги лошадей.
     Кмициц словно очнулся от задумчивости.
     — Послушай, старина, — обратился он к Сороке, — а что, большая дорога
проходит мимо дома старосты, нам не придется возвращаться на рынок?
     — А куда мы поедем, пан полковник?
     — В Дембов!
     — Так  мы  за  рынком  и  повернем  к дому старосты.  Рынок останется
позади.
     — Хорошо! — сказал Кмициц.
     Через минуту он проворчал себе под нос:
     — Эх, когда бы были живы те! Мало людей для такого дела, мало!
     Тем временем  они  миновали  рынок  и  повернули  к  дому   старосты,
стоявшему неподалеку у самой дороги.
     — Стой! — скомандовал вдруг Кмициц.
     Солдаты остановились.
     — Вы готовы к смерти? — коротко спросил он у них.
     — Готовы! — хором ответили оршанские забияки.
     — В самую пасть лезли мы Хованскому, и не сожрал он нас. Помните?
     — Помним!
     — Сегодня надо решиться на большое дело. Удастся — так милостивый наш
король господами вас сделает. Ручаюсь головой! Не удастся — посадят вас на
кол!
     — А  почему бы  не  удаться?  —  проговорил Сорока,  и  глаза у  него
сверкнули, как у матерого волка.
     — Удастся!   —  повторили  остальные  трое:  Белоус,  Завратынский  и
Любенец.
     — Мы должны увезти князя конюшего! — сказал Кмициц.
     И умолк, желая знать, какое впечатление эта безумная мысль произведет
на солдат. Те тоже умолкли, воззрившись на своего полковника, только усы у
них встопорщились, и лица стали грозными, разбойничьими.
     — Кол близко, награда далеко! — уронил Кмициц.
     — Мало нас! — пробормотал Завратынский.
     — Это потяжелей, чем с Хованским! — прибавил Любенец.
     — Все войско на рынке,  в усадьбе у старосты только стража да человек
двадцать придворной челяди,  — сказал Кмициц. — Они ничего не подозревают,
при них даже сабель нет.
     — Ты,  пан полковник,  головы не жалеешь,  чего же нам свои жалеть? —
сказал Сорока.
     — Слушайте же! — сказал Кмициц. — Не возьмем мы его хитростью, так уж
больше никак не возьмем. Слушайте же! Я войду в покои и через минуту выйду
с князем.  Коли сядет князь на моего коня, я сяду на другого, и мы поедем.
Как отъедем на сотню или полторы сотни шагов, хватайте его вдвоем под руки
и — вскачь, во весь опор!
     — Слушаюсь! — сказал Сорока.
     — Коли не  выйду я,  —  продолжал Кмициц,  —  и  из покоя вы услышите
выстрел,  бейте из дробовиков по страже и,  как только я выбегу из дверей,
тотчас подайте мне коня.
     — Есть! — сказал Сорока.
     — Вперед! — скомандовал Кмициц.
     Они тронули коней и через четверть часа остановились у дома старосты.
У  ворот  по-прежнему стояло  на  страже шестеро алебардников и  четверо у
входных  дверей.   Во  дворе  подле  кареты  суетились  старшие  конюхи  и
форейторы,  за которыми присматривал какой-то важный придворный, по одежде
и парику — иноземец.
     В  стороне,  у каретного сарая,  запрягали лошадей еще в две коляски;
огромные гайдуки сносили туда короба и  сундуки.  За ними следил человек в
черном, с виду похожий на лекаря или астролога.
     Кмициц,  как и  раньше,  попросил дежурного офицера доложить о  себе;
через минуту тот вернулся и пригласил его к князю.
     — Как  поживаешь,  пан кавалер?  —  весело спросил князь.  —  Ты  так
внезапно покинул меня,  что я уж подумал, не вознегодовал ли ты на меня за
мои слова, и не надеялся увидеть тебя еще раз.
     — Как же я мог не проститься перед отъездом! — ответил Кмициц.
     — Да и  я подумал потом,  что знал же князь воевода,  кого посылает с
тайным поручением.  Воспользуюсь и  я твоими услугами,  дам тебе несколько
писем к  разным важным особам и  к самому шведскому королю.  Но что это ты
вооружился, как на бой?
     — Еду туда,  где хозяйничают конфедераты,  да и в городе, я слыхал, и
ты   сам,   вельможный  князь,   говорил  мне,   что  недавно  тут  прошла
конфедератская  хоругвь.  Даже  в  Пильвишках  они  крепко  пугнули  людей
Золотаренко, а все потому, что призванный воитель командует этой хоругвью.
     — Кто он?
     — Пан  Володыёвский,  а  с ним в хоругви пан Мирский,  пан Оскерко да
двое Скшетуских;  один из них  тот  самый  герой  Збаража,  чью  жену  ты,
вельможный  князь,  хотел взять в осаду в Тыкоцине.  Все они подняли мятеж
против князя воеводы,  а жаль,  добрые солдаты!  Что поделаешь! Есть еще в
Речи Посполитой такие дураки,  которые не хотят с казаками и шведами рвать
друг у дружки красное сукно.
     — Дураков везде хватает,  особенно в этой стране!  —  сказал князь. —
Вот возьми письма,  да когда увидишь шведского короля,  открой ему,  якобы
тайно,  что в  душе я  такой же его сторонник,  как и мой брат,  только до
времени принужден надеть личину.
     — Кому не приходится надевать личину!  —  ответил Кмициц.  —  Всяк ее
надевает, особенно когда хочет совершить великое дело.
     — Это верно.  Выполни,  пан кавалер,  мое поручение,  и  я  буду тебе
благодарен и награжу пощедрей князя воеводы виленского.
     — Коли так уж ты милостив ко мне,  вельможный князь, попрошу я у тебя
награды вперед.
     — Вот тебе и на!  Верно, князь воевода не очень щедро снабдил тебя на
дорогу. Дрожит он над своими сундуками.
     — Боже меня упаси денег просить, не хотел я брать у князя гетмана, не
возьму и у тебя, вельможный князь. На своем я коште, на своем и останусь.
     Князь Богуслав с удивлением посмотрел на молодого