твагой.  Во  время
редких и  коротких наездов в  родные края он развлекался раздорами с родом
Сапег  и  охотой.  Лесники  должны  были  находить  для  него  медведиц  с
детенышами,   особенно  опасных  и  свирепых,   а  хаживал  князь  на  них
вооруженный одною рогатиной.  Вообще же  дома он  скучал и,  как  уже было
сказано,  наезжал на родину неохотно,  чаще всего во время войны.  Большую
храбрость проявил он в боях под Берестечком,  Могилевом, Смоленском. Война
была его стихией,  хотя ум его,  быстрый и гибкий, одинаково годился и для
интриг, и для дипломатических уловок.
     Тогда он умел быть терпеливым и стойким, гораздо более стойким, чем в
«амурах», длинный ряд которых дополнял историю его жизни. При дворах князь
был грозою мужей,  обладателей красивых жен. Вероятно, по этой причине сам
он  до  сих пор не был женат,  хотя и  высокое происхождение,  и  огромное
состояние делали его одной из самых завидных партий в Европе.  Сватали его
и сам французский король с королевой,  и Мария Людвика, королева польская,
и принц Оранский,  и дядя курфюрст бранденбургский,  однако князь не хотел
расстаться со своею свободой.
     — Приданое мне не нужно,  — цинично говаривал он, — а иных утех мне и
без того хватает.
     Так дожил он до тридцати пяти лет.
     Стоя  на  пороге,   Кмициц  с   любопытством  смотрел  на  его  лицо,
отражавшееся в  зеркале,  а князь в задумчивости расчесывал гривку на лбу;
наконец пан Анджей кашлянул раз,  другой,  и князь, не поворачивая головы,
спросил:
     — Кто там? Не посланец ли от князя воеводы?
     — Не посланец, но от князя воеводы! — ответил пан Анджей.
     Тогда князь повернул голову и,  увидев блестящего рыцаря,  понял, что
имеет дело не с простым слугою.
     — Прошу прощения, пан кавалер, — сказал он любезно, — я вижу, ошибся.
Что-то мне знакомо твое лицо, хотя имени не могу припомнить. Ты придворный
князя гетмана?
     — Звать меня Кмицицем,  —  ответил пан Анджей,  —  не придворный я, а
полковник с той поры, как привел князю собственную хоругвь.
     — Кмициц!  —  воскликнул князь.  —  Уж  не  тот  ли  Кмициц,  который
прославился в последнюю войну,  когда учинял набеги на Хованского, а потом
не хуже действовал и на свой страх? А ведь я много о тебе наслышан!
     С  этими  словами  князь  устремил  на  пана  Анджея  внимательный  и
благосклонный взгляд,  приняв его за человека такого же покроя,  как и  он
сам.
     — Садись,   пан  кавалер,   —  сказал  он.  —  Рад  поближе  с  тобой
познакомиться. Что слышно в Кейданах?
     — Вот письмо от пана гетмана, — ответил Кмициц.
     Слуги,  закончив застегивать князю  сапоги,  вышли,  а  князь взломал
печать  и  стал  читать  письмо.  Через  минуту  на  лице  его  отразились
недовольство и скука. Он бросил письмо на подзеркальник и промолвил:
     — Ничего нового!  Князь советует мне уехать в Пруссию,  в Тильзит или
Тауроги, а я, как видишь, и без него это делаю. Ma foi*, не пойму я брата!
Он  сообщает  мне,  что  курфюрст в  маркграфстве и  в  Пруссию  не  может
пробраться из-за шведов,  и  в то же время пишет,  что волосы у него дыбом
становятся,  оттого  что  я  не  сношусь  с  курфюрстом de  succursu u  de
receptu**.  А  как же  мне это сделать?  Коли курфюрст не  может пробиться
из-за шведов,  то как же пробьется мой посланец?  На Подляшье я  оставался
потому,  что  больше мне  нечего было  делать.  Скажу тебе,  пан  кавалер,
пропадал я со скуки,  как бес на покаянии. Медведей, какие были неподалеку
от Тыкоцина,  я поднял на рогатину,  от тамошних баб разит овчиной,  а мой
нос не терпит овчинного духу...  Однако, пан кавалер, ты, может, понимаешь
по-французски или по-немецки?
     _______________
          * Право же (франц.).
          ** Касательно помощи и убежища (лат.).

     — По-немецки понимаю, — ответил Кмициц.
     — Ну вот и  слава богу!  Я  буду говорить по-немецки,  а то у меня от
вашего языка губы трескаются.
     С   этими  словами  князь  оттопырил  нижнюю  губу  и  стал  легонько
поглаживать ее пальцем, как бы желая убедиться, не сохнет ли и впрямь она,
не трескается ли; затем он посмотрел на себя в зеркало и сказал:
     — До меня дошли слухи,  будто недалеко от Лукова у какого-то шляхтича
Скшетуского жена —  чудная красавица.  Далеконько,  однако!  И  все-таки я
послал людей, чтобы они похитили ее и привезли сюда. И представь себе, пан
Кмициц, ее не нашли дома!
     — Какое счастье!  — воскликнул пан Анджей. — Ведь это жена достойного
кавалера,  славного героя Збаража, который прорвался из Збаража сквозь все
полчища Хмельницкого.
     — Мужа осаждали в Збараже,  а я бы его жену осаждал в Тыкоцине...  Ты
думаешь, она оборонялась бы с таким же упорством?
     — Вельможный князь,  при  этой осаде тебе не  понадобился бы  военный
совет, обойдется дело и без моего мнения! — отрезал Кмициц.
     — Это  верно!  Не  стану  говорить об  этом,  —  согласился князь.  —
Вернемся к делу: у тебя есть еще письма?
     — Что было для тебя,  вельможный князь,  я отдал,  а кроме того, есть
письмо к шведскому королю.  Не знаешь ли ты, вельможный князь, где мне его
искать?
     — Не знаю.  Откуда мне знать?  В Тыкоцине его нет,  за это я ручаюсь;
загляни он  туда хоть разок,  так отрекся бы  от господства над всей Речью
Посполитой.  Варшава уже  в  руках шведов,  как я  писал вам;  но  там его
величества тоже не найдешь.  Он,  верно, под Краковом или в самом Кракове,
коли не выбрался еще в Королевскую Пруссию. В Варшаве ты обо всем узнаешь.
По-моему, Карл Густав должен подумать о пру