к все чужды
ему. Придется начать там совсем новую жизнь, а бог один знает, станет ли у
него на то охоты.
     Смертельно изнемогла душа пана Анджея,  и  в  ту минуту он чувствовал
свое бессилие перед новыми этими картинами и  новыми лицами.  Он  подумал,
что тут ему было плохо,  но  и  там будет плохо,  и,  уж во всяком случае,
невыносимо тяжко.
     Однако пора! Пора! Надо надеть шапку и ехать!
     Но ужели не простясь?
     Можно ли  быть так близко и,  не молвив ни слова,  уехать так далеко?
Вот до чего дошло!  Но что сказать ей? Пойти и сказать: «Все расстроилось!
Иди,  панна Александра, своей дорогой, а я пойду своей!» Но к чему, к чему
эти слова, когда без слов так оно сталось. Ведь он уже не нареченный жених
ей, и она не нареченная ему невеста и не будет его женою. Все пропало, все
оборвалось, и не воротится, и не свяжет их вновь. Не стоит тратить попусту
время и слова, не стоит снова терзаться.
     «Не пойду!» — думал Кмициц.
     Но ведь,  с другой стороны, их все еще соединяет воля покойного. Надо
ясно и без гнева уговориться о том,  что они расстаются навечно, и сказать
ей:  «Ты меня,  панна,  не хочешь,  и  я  возвращаю тебе слово.  Будем оба
считать, что не было завещания... и всяк пусть ищет счастья, где может».
     Но она может ответить: «Я тебе, пан Анджей, давно уж об этом сказала,
зачем же ты опять повторяешь мне это?»
     — Не пойду! Будь что будет! — повторил про себя Кмициц.
     И,  надев на голову шапку,  он вышел в сени.  Он хотел прямо сесть на
коня и поскорее выехать за ворота замка.
     И вдруг в сенях ему словно в голову ударило.
     Такое  желание  увидеть ее,  поговорить с  нею  овладело им,  что  он
перестал  раздумывать о  том,  идти  или  не  идти,  перестал рассуждать и
побежал,  нет,  опрометью бросился к  ней с  закрытыми глазами,  как будто
хотел кинуться в воду.
     Перед самой дверью,  у которой стража уже была снята, он наткнулся на
слугу россиенского мечника.
     — Пан мечник дома? — спросил он у слуги.
     — Пан мечник с офицерами в арсенале.
     — А панна?
     — Панна дома.
     — Поди доложи,  что пан Кмициц отправляется в  дальнюю дорогу и хочет
ее видеть.
     Слуга подчинился приказу;  но  не успел он вернуться с  ответом,  как
Кмициц нажал ручку двери и вошел без спроса.
     — Я пришел проститься с тобою,  панна Александра,  — сказал он,  — не
знаю, увидимся ли мы еще в жизни. — Внезапно он повернулся к слуге: — А ты
чего торчишь тут?..  — Панна Александра,  — продолжал он,  когда за слугою
закрылась дверь,  — хотел я не простясь уехать, да не мог. Бог один знает,
когда  ворочусь я,  да и ворочусь ли,  всякое может статься.  Так уж лучше
разлучиться нам,  не тая в сердце обиды и злобы,  чтобы кара  небесная  не
постигла кого-нибудь из нас.  Ах,  столько мне надо сказать,  столько надо
сказать,  да все разве скажешь!  Что ж,  не было счастья,  не было, видно,
воли божьей,  а теперь хоть головой об стену бейся,  ничем не поможешь! Не
вини же меня,  панна Александра,  и я тебя винить  не  буду.  Незачем  нам
связывать  себя  завещанием,  потому  сказал  уж  я:  выше  воли божьей не
станешь.  Дай тебе бог покоя и  счастья.  Главное,  надо  нам  друг  друга
простить.  Не знаю,  что ждет меня там, куда я еду. Но нет больше сил моих
терпеть эти муки, ссоры и обиды. Бьешься головой об стену и не знаешь, чем
горю  помочь,  панна Александра,  чем горю помочь!  Нечего мне тут делать,
разве только с лихом идти на  кулачки,  разве  только  день-деньской  думу
думать,  пока голову всю не разломит,  и так ничего и не придумать.  Нужна
мне дорога, как рыбе вода, как птице небо, не то я ума лишусь.
     — Дай бог, пан Анджей, и тебе счастья! — ответила панна Александра.
     Она стояла перед ним,  ошеломленная его отъездом,  речами и видом. На
лице ее читались смущение и удивление, и видно было, силится она совладать
с собою; широко раскрытыми глазами смотрела она на рыцаря.
     — Я на тебя, пан Анджей, зла не держу, — промолвила она через минуту.
     — Уж лучше бы всего этого не было!  —  воскликнул Кмициц.  — Злой дух
встал между нами  и  разделил нас,  как  морем.  Ни  вплавь,  ни  вброд не
перейти...  Не делал я того, что хотел, не шел туда, куда хотел, все точно
бес толкал меня,  вот и  пришли мы оба в тупик.  Но коль приходится уж нам
навек расставаться,  так лучше хоть издали крикнуть друг другу: «С богом!»
Надо и то тебе знать,  что гнев и зло — это одно, а обида — совсем другое.
Остыл уж мой гнев,  а обида осталась, — может, и не на теб