конном и в пешем  строю.  Офицеры  были  одни  французы,
всего несколько голландцев, да и солдаты по большей части были французы. И
все щеголи.  Ароматами всякими пахло от  них,  прямо  как  из  аптеки.  На
рапирах  в  бою  дрались  — страшное дело,  а как проткнет такой французик
человека рапирой,  так сейчас и скажет:  «Pardonnez moi»* Это они  даже  в
драке свою учтивость показывали.  А князь Богуслав разъезжает между ними с
платком на шпаге и  все  улыбается,  даже  в  самом  пекле,  потому  такая
французская   мода   —  смеяться  во  время  кровопролития.  Лицо  у  него
нарумянено, брови насурьмлены. Косо смотрели на это старые солдаты и звали
его  потаскухой.  А  после  битвы  ему  тотчас приносят новые брыжи,  чтоб
разодет он был всегда,  как на пир, и волосы ему припекают щипцами, чудные
такие делают завитушки. Но храбрец он был и первым бросался в самое пекло.
Пана Калиновского вызвал на поединок,  оскорбясь за  какое-то  слово,  так
самому королю пришлось мирить их.
     _______________
          * Извините (франц.).

     — Что  говорить!  —  подхватил Ганхоф.  —  Насмотришься всякого дива,
самого шведского короля увидишь,  а  он  после  нашего князя самый великий
воитель в мире.
     — И пана Чарнецкого,  —  прибавил Харламп.  —  Все громче слава о нем
идет.
     — Пан Чарнецкий стоит на  стороне Яна Казимира и  потому враг наш!  —
сурово сказал Ганхоф.
     — Удивительные дела  творятся на  свете,  —  в  задумчивости произнес
Харламп.  —  Да скажи кто-нибудь год или два назад, что сюда придут шведы,
так мы бы все думали, что станем бить их, а смотрите, что...
     — Не мы одни,  —  прервал его Ганхоф, — вся Речь Посполитая встретила
их с распростертыми объятиями!
     — Да, да, это верно, — промолвил в задумчивости Кмициц.
     — Кроме пана Сапеги, и пана Госевского, и пана Чарнецкого, и коронных
гетманов! — заметил Харламп.
     — Лучше об этом не говорить!  —  воскликнул Ганхоф.  — Ну, полковник,
возвращайся счастливо... ждет тебя чин повыше...
     — И панна Биллевич, — прибавил Харламп.
     — А тебе до нее дела нет! — жестко оборвал его Кмициц.
     — Верно,  что нет,  стар уж я. В последний раз... погоди-ка, когда же
это было?  Ах да! В последний раз в день выборов милостивого нашего короля
Яна Казимира...
     — Ты,  брат,  от этого отвыкай!  —  прервал его Ганхоф. — Ныне правит
нами милостивый король Карл Густав.
     — Верно!  Consuetudo altera natura! Так вот, в последний раз во время
выборов Яна Казимира,  нашего бывшего короля и великого князя  литовского,
по  уши  врезался я в одну панну,  придворную княгини Вишневецкой.  Хороша
была,  шельмочка!  Но всякий раз,  как хотел я заглянуть ей в глазки,  пан
Володыёвский  подставлял мне саблю.  Должен был я драться с ним,  да Богун
помешал,  вспорол его Володыёвский,  как зайца. А то бы не видать вам меня
нынче  живым.  Но  в  ту  пору  готов  я  был  драться  с  самим  сатаной.
Володыёвский только per amicitiam* за нее заступался,  она с  другим  была
помолвлена,  еще худшим забиякой...  Эх, скажу я вам, друзья мои, думал я,
совсем меня любовь иссушит. Не до еды мне было и не до питья. Только после
того, как послал меня наш князь из Варшавы в Смоленск, растряс я по дороге
всю свою любовь.  Нет лучше лекарства против этого лиха,  как  дорога.  На
первой же миле мне полегчало, а как доехал до Вильно, так и думать о девке
забыл, так по сию пору в холостяках и хожу. Вот оно какое дело! Нет ничего
лучше против несчастной любви, как дорога!
     _______________
          * По дружбе (лат.).

     — Что ты говоришь? — воскликнул Кмициц.
     — Клянусь богом! Да пусть черти унесут всех красоток изо всей Литвы и
Короны! Мне они уже без надобности.
     — И не простясь уехал?
     — Не простясь,  только красную ленточку бросил за собой, это мне одна
старуха посоветовала, в любовных делах очень искушенная.
     — За твое здоровье, пан Анджей! — прервал его Ганхоф, снова обращаясь
к пану Анджею.
     — За твое здоровье! — ответил Кмициц. — Спасибо тебе от всего сердца!
     — Пей до дна! Пей до дна! Тебе, пан Анджей, на коня пора садиться, да
и нас служба ждет. Счастливой дороги!
     — Оставайтесь здоровы!
     — Красную ленточку надо бросить за собой,  — повторил Харламп, — либо
на  первом ночлеге самому залить костер ведром воды.  Помни,  пан  Анджей,
коли хочешь забыть!
     — Оставайся с богом!
     — Не скоро увидимся!
     — А может, на поле боя, — прибавил Ганхоф. — Дай бог, чтобы рядом, не
врагами.
     — Иначе и быть не может! — ответил Кмициц.
     И офицеры вышли.
     Часы на башне пробили семь. Во дворе кони цокали копытами по булыжной
мостовой,  а  в окно видны были люди,  ждавшие наготове.  Странная тревога
овладела паном Анджеем.  Он повторял себе: «Еду! Еду!» В воображении плыли
перед  ним  незнакомые  края  и  вереницы  незнакомых  лиц,   которых  ему
предстояло увидеть,  и  в  то  же время страшна была мысль об этой дороге,
точно раньше он никогда о ней и не помышлял.
     «Надо сесть на коня и трогаться в путь,  а там,  будь что будет. Чему
быть, того не миновать!» — подумал он про себя.
     Но теперь,  когда кони фыркали уже под окном и час отъезда пробил, он
чувствовал,  что та жизнь будет ему чуждой, и все, с чем он сжился, к чему
привык,  с чем невольно сросся сердцем и душой, все останется в этом краю,
в этих местах,  в этом городе. Прежний Кмициц тоже останется здесь, а туда
поедет словно бы другой человек,  такой же чуждый там всем,  к