и все пуще да пуще.
     — Не нужна она мне, а я ей. Что было, то прошло!
     — А что это, она вчера захворала?
     — Да.
     Князь помолчал с минуту времени.
     — Я  уже советовал тебе и еще раз советую,  —  снова заговорил он,  —
коли в  ней все дело,  бери ее по доброй ли воле,  против ли воли.  Я велю
обвенчать вас.  Ну,  покричит,  поплачет...  Пустое это все! После свадьбы
возьмешь ее  к  себе в  покои...  И  коли на другой день она все еще будет
плакать, грош тебе цена!
     — Ясновельможный князь, я не женить прошу меня, прошу в дело послать!
— отрезал Кмициц.
     — Стало быть, ты ее не хочешь?
     — Не  хочу,  ни  я  ее,  ни  она  меня!  Пусть сердце у  меня пополам
разорвется,  ни  о  чем я  не  стану просить ее.  Хочу только уйти от  нее
подальше,  чтобы забыть обо всем,  покуда совсем я не помешался в уме.  Ты
вспомни,  ясновельможный князь, как худо тебе было вчера, покуда не пришли
добрые вести.  Вот  так же  худо мне нынче и  так же  будет худо.  Что мне
делать?  За голову схватиться,  чтобы не разорвалась она от горьких дум, и
сидеть?  Что же я тут высижу?  Бог один знает, что за времена нынче такие.
Бог один знает,  что это за война такая,  которую ни понять, ни постигнуть
нет ума... отчего еще тяжелей. Клянусь, ясновельможный князь, не пошлешь в
дело — сам сбегу, соберу ватагу и буду бить...
     — Кого? — прервал его князь.
     — Кого?  Да под Вильно пойду и буду наносить урон врагу,  как наносил
Хованскому. Отпусти со мною мою хоругвь, вот и война начнется!
     — Твоя хоругвь мне здесь нужна против внутреннего врага.
     — Вот оно мученье,  вот она пытка, — сложа руки Кейданы караулить или
какого-нибудь Володыёвского ловить,  когда лучше было  бы  плечом к  плечу
крушить с ним врага.
     — Есть у меня для тебя дело,  —  сказал князь. — Под Вильно я тебя не
пущу и  хоругви тебе не дам.  А  коли меня ослушаешься и уйдешь,  собравши
ватагу, — знай, что перестанешь тем самым служить мне.
     — Зато послужу отчизне!
     — Отчизне служит тот,  кто  мне  служит.  В  этом я  уж  уверил тебя.
Вспомни и то, что ты мне клятву дал. Наконец, пойдешь охотником, не будешь
больше подсуден мне,  и  ждут тебя тогда суды и  приговоры.  Для  своего ж
добра не должен ты этого делать.
     — Что теперь эти суды значат!
     — За  Ковно ничего,  а  тут,  где  все  еще спокойно,  они действуют.
Правда,  ты  можешь не являться,  но суды вынесут приговоры,  и  будут они
тяготеть над  тобою до  мирного времени.  А  кого раз засудят,  тому через
десять лет припомнят,  ну а  лауданская шляхта последит,  чтобы о  тебе не
забыли.
     — Сказать по правде,  ясновельможный князь, придет пора покаяться — я
прятаться не  стану.  Раньше  я  готов  был  вести  войну  со  всей  Речью
Посполитой,  а с приговорами сделать то же,  что покойный пан Лащ, который
приказал себе ими  вместо меха подбить кафтан.  Ну  теперь червь точит мою
совесть. Боюсь зайти слишком далеко, томит меня душевная тревога...
     — Такой ты стал совестливый?  Не будем,  однако,  говорить об этом! Я
уже сказал тебе, хочешь отсюда уехать, есть у меня для тебя дело, и весьма
почетное.  Ганхоф каждый день набивается, лезет ко мне. Я уж подумывал, не
поручить ли  ему...  Да  нет,  не  могу,  мне для этого дела нужен человек
родовитый,  из хорошей фамилии,  да не иноземец, а свой, поляк, чтобы сама
фамилия говорила о  том,  что  не  все  еще  меня оставили,  что  есть еще
именитые граждане,  которые держат мою сторону.  Ты мне как раз подходишь,
да и смел, и не любишь гнуть шею, любишь, чтобы тебе кланялись.
     — Что же это за дело, ясновельможный князь?
     — Надо отправляться в дальнюю дорогу!
     — Я готов хоть сегодня!
     — И  на свой кошт,  а то с деньгами у меня туго.  Одни поместья занял
враг,  другие разоряют свои же люди,  и доходы вовремя не поступают, а все
войско,  которое при  мне  состоит,  сейчас на  моем  коште.  А  ведь  пан
подскарбий,  который сидит у меня под замком,  денег мне не даст и потому,
что не пожелает, и потому, что нет их у него. Какие деньги есть в казне, я
сам заберу,  не спрашивая,  да разве их много? А у шведов что угодно можно
получить, только не деньги, они сами готовы урвать каждый грош.
     — Ясновельможный князь, об этом и толковать не стоит! Коль поеду, так
на свой кошт.
     — Но там надо тряхнуть мошной, не жалеть денег!
     — Ничего я жалеть не буду!
     Лицо гетмана прояснилось;  денег у него и в самом деле не было,  хоть
недавно он ограбил Вильно,  да и жаден он был по натуре.  Верно было и то,
что перестали поступать доходы от  огромных поместий,  которые тянулись от
Лифляндии до Киева и от Смоленска до Мазовии,  а расходы на войско росли с
каждым днем.
     — Вот это я люблю!  —  сказал он.  —  Ганхоф стал бы тотчас в сундуки
стучаться,  а  ты  человек иного  склада.  Послушай же  теперь,  что  надо
сделать.
     — Слушаю, князь.
     — Первым  делом  поедешь  на   Подляшье.   Periculosa*  сия   дорога,
конфедераты,  которые ушли из стана, мятеж подняли там против меня. Как от
них уйти —  это уже твоя забота. Якуб Кмициц, может, тебя и пощадил бы, но
берегись Гороткевича, Жеромского и особенно Володыёвского с его лауданской
ватагой.
     _______________
          * Опасна (лат.).

     — Был я уж у них в руках, и ничего со мною не случил